Распоряжалась всем высокая женщина с волосами, собранными на затылке, и с маленькой корзинкой на локте, из которой свисали мочальные подвязки. Она стояла у начала желоба по щиколотку в мокрой глине и показывала подросткам рукой, куда пускать воду, — одним коротким движением, каким стрелочник показывает машинисту путь. На подводу она не обернулась, хотя колёса у калитки скрипели на весь сад.

Лю Шэн слез, оправил халат и пошёл к ней по меже, а не дойдя, остановился и поклонился — коротко, по-домашнему. Заговорил он, как всегда, долго и с улыбкой, поводя ладонью то на меня, то на навес. Женщина дослушала, не поворачивая головы, сказала что-то подросткам и только потом ответила брату — двумя фразами, не больше.

— Это его старшая сестра, Лю Мэй, — сказал Павел. — Он говорит ей, что привёз гостя, русского начальника, которому дом обязан племянником, и что гостя надо посадить под навес и напоить чаем. Она говорит: сегодня вода должна дойти до дальнего ряда до жары. — Павел помолчал. — А гостя поит тот, кто его привёз.

Лю Шэн выслушал её, не переставая улыбаться, и повернул к навесу сам.

— Чаю не надо, Лю Шэн. Рейс ждать не будет.

Павел перевёл. Лю Шэн кивнул, под навес не пошёл и двинулся вдоль ряда молодых деревьев, трогая каждое пальцами — лист, подвязку, колышек. У последнего деревца он постоял подольше.

Желоб в низине провис на стыке, вода переливалась через край и уходила в землю зря, а к дальнему ряду бежала тонкой струйкой. Я смотрел на этот стык и уже прикидывал, где поставить козлы и на сколько приподнять колено, чтобы уклон выправился. Лю Мэй подошла к стыку раньше, чем я открыл рот. Она одна подняла мокрое тяжёлое колено желоба, подсунула под него плоский камень и опустила; подросток кинулся было помочь, она отодвинула его локтем. Вода пошла ровно. Я закрыл рот.

За оградой, по большой дороге, шла уже следующая колонна. Над тополями вставала пыль, долетали топот, звяканье котелков и чей-то тенорок, затянувший песню и бросивший её на втором куплете. Пыль оседала на молодые листья, и Лю Мэй, проходя вдоль ряда, на ходу стряхивала её с ближних веток краем рукава. На дорогу она так ни разу и не взглянула.

Лю Шэн вернулся от дальнего ряда и встал передо мной. Теперь он говорил медленнее, без улыбки, и показывал ладонью на юго-восток, поверх пыли, туда, где за двадцать с лишним вёрст лежали Каменный и сопки за ним. Павел слушал, взявшись пальцами за рукав, и не перебивал.

— Господин Лю желает вам удачи в деле, от которого его дому не будет новой беды, — сказал Павел. — Плату Купцу носят по восточной грунтовой дороге. Версты за четыре от Каменного она входит в высокий гаолян, там развилка, и от развилки к сопкам уходит караванная тропа. С грузом к Купцу ходят только ею, напрямую — овраги. Он сам носил там же.

— А японцы?

— Он спрашивает, почему японцы пойдут его дорогой.

— Ящик с серебром по оврагам не носят.

Павел перевёл. Лю Шэн подумал и заговорил снова, коротко, а в конце слегка поклонился — так он кланялся всегда, когда называл цену.

— За то, что сказал, он денег не возьмёт, — сказал Павел. — Он возьмёт тем, что долг за племянника сегодня закроют у него на глазах. Иначе за долгом Купец придёт сюда. — Павел посмотрел на ограду, на подростков с мотыгами. — А за то, что поведёт вас к Купцу своей тропой, — как за рабочий день. Вперёд, как всегда.

— Согласен.

Возчик уже стоял у лошади и проверял ремень. Солнце поднялось над тополями, тени под деревцами стали короткие, а до дальнего ряда вода ещё не дошла. Когда подвода тронулась, Лю Шэн оглянулся один раз. Лю Мэй переносила желоб к следующему деревцу, одна, а подростки стояли рядом с мотыгами и ждали, когда их позовут.

На Каменный обратный рейс пришёл ещё до полудня. Крылов ждал меня за складом, у штабеля шпал: серый от пыли до пояса, на щеке свежий порез от гаолянового листа, в штанинах колючки, а Жук сидел у его сапога и выкусывал их по одной. Двое его разведчиков спали тут же в тени, не сняв ремней.

— Караван, — сказал Крылов. — Восточной дорогой. С юга.

— Сам видел?

— Сам. Носильщики. Ящики малые, каждый на шесте, несут вдвоём. Шест гнётся.

— Серебро.

— Видел ящики. Думаю — серебро. — Он поправил ремень на плече. — Охрана — японцы, с винтовками. До десятка. Точнее не скажу: гаолян. Встали в деревне у дороги, в тени. Думаю, пойдут, как спадёт жара.

Значит, Лю Шэн не ошибся с дорогой, а я — с днём. Развилку я уже видел в голове целиком, как схему на планшете у диспетчера: открытая дорога, японцы выходят из деревни и до самого гаоляна идут как на ладони, а мы лежим по краю и ждём.

— Возьмём у развилки, — сказал я. — Положишь своих по краю, Фомина…

— У развилки нельзя, ваше благородие.

— Почему?

— Двое их туда ходили. Утром, без ящиков. Постояли, посмотрели, вернулись. — Крылов снял с рукава колючку и бросил Жуку. — Развилку они знают. Там и будут смотреть, когда пойдут.

— Где тогда?

— За развилкой. На тропе. Тропа узкая, пойдут по одному, растянутся.

— А мы что увидим?

— Ничего. Шага на три. — Он подумал. — Они тоже.

Схема у диспетчера была хороша всем, кроме того, что японцы рассмотрели её первыми. Крылов стоял и ждал, ни на чём не настаивая.

— Тропа. Выходим через час. Фомин со своими — с нами, ящики понесут они. Лю Шэн и Павел идут до тропы и дальше со мной.

— Есть.

Крылов сел на штабель, на дорожку, и посидел молча, положив руки на колени. Я сел рядом. Жук посмотрел на нас обоих, забрался на нижнюю шпалу и тоже сел.

Тропа была шириной в полтора человека, утоптанная до твёрдого, и уходила от развилки на восток, к сопкам, а по обе стороны от неё стоял гаолян — выше всадника, стебли толщиной в палку, листья длинные и жёсткие, щёку режут не хуже осоки. Под стеблями было душно, как в паровозной будке на затяжном подъёме. Крылов привёл нас к тропе с севера, старой межой, которой ходил утром, и у края остановился.

— Видно — вот, — сказал он и шагнул с тропы на южную сторону.

На третьем шаге его не стало. Стебли качнулись и замерли, и где он стоит, я не сказал бы даже под присягой.

— Здесь я, — сказал Крылов из гаоляна. — Дальше ничего.

Он вышел обратно, стряхивая с плеч труху. Я собрал своих у межи.

— Все на северной стороне, вдоль тропы, чтобы слышать соседа, через тропу не ходить. Бить только в то, что видишь. Нужны ящики, а носильщик бросит ящик — пусть бежит.

— Ваше благородие. — Фомин стоял передо мной навытяжку, невысокий, тёмные усы в пыли, а светлая заплата на левом сапоге стала совсем белой. — А свой огонь от чужого как отличать? Не видать же ничего.

— А ты бы как отличал?

— Наши бьют только через тропу, на юг. Значит, что с юга стреляет — японец. Что с севера — свои, туда не отвечать.

— Так и держи. Твоё место — голова, восточный край. Двоих оставь мне.

Крылов со своими встал на выходе, у межи: межа уходила на север, к старым могильным холмикам, за которыми я велел лежать Лю Шэну и Павлу и не поднимать головы. Двое фоминских сели рядом со мной, ближе к развилке, — к ящикам по моему крику, шесты не бросать. Остальные разошлись вдоль тропы, и через минуту я не видел ни одного, только слышал, как кто-то устраивается, ломая под собой стебли.

Ждали долго. Солнце стояло ещё высоко, в гаоляне не было ни ветра, ни тени, комары садились на шею и на веки, а пот тёк за ворот, будто там открыли кран. Сзади, у межи, кто-то тихонько засвистел. Свист оборвался на середине — там шепнули голосом Крылова «не свисти», — и больше не начинался.

Сначала я услышал носильщиков: скрип шестов и короткий выдох на каждом шаге, одно и то же слово, раз за разом, как у грузчиков на рампе под команду. Потом негромко заговорил кто-то по-японски и замолчал. Мимо меня прошли двое передних — я увидел сквозь стебли ноги, приклад и кусок спины, так близко, что мог бы дотянуться стволом. За ними показался шест, прогнувшийся под ящиком, и голые плечи носильщика, блестящие от пота, а рядом с носильщиком, с винтовкой на плече, шёл японец.