— Я не Пэкхва, — сказала Хара, и знаки на Колесе дрогнули, узнавая её голос.

— Её кровь в тебе, — токкэби чуть развёл руки, предлагая взглянуть на золотой свет, отвечавший ему из печати. — Ты можешь менять имена, но этот факт изменить не можешь.

— Её кровь — часть истории моей семьи, — Хара посмотрела ему в глаза. — Я не её продолжение, не ответ на твой вопрос и не обязана заканчивать спор, который вы начали до моего рождения.

Улыбка исчезла с лица Ильгуна. В наступившей тишине слышалось, как Сонджу помогла Дохёну выпрямиться после удара. Хара оглянулась. Кровь темнела у него возле виска, пальцы на рукояти побелели, а кымганчжо светился, готовый разделить пространство при первом движении токкэби.

— Доверься мне, — попросила Хара.

Дохён перевёл взгляд с неё на Ильгуна. Плечи напряглись, клинок приподнялся, и Хара увидела, как привычное желание заслонить её спорит с обещанием идти рядом. Через несколько секунд брат опустил оружие.

— Я здесь, — произнёс он, не отступая. — Если связь снова начнёт затягивать, я разделю вас.

Хара вышла за круг света, расходившийся от ёрёна. Сонджу на одном ударе сбилась с ритма, но звон сразу выровнялся. Дохён следил за Харой с тровогой. Ильгун позволил Харе приблизиться и отвёл тень в сторону, словно всё ещё был уверен, что последнее слово останется за ним.

— Ты решила предложить другую сделку? — спросил он, разглядывая её лицо. — Люди особенно щедры, когда хотят назвать поражение спасением.

Хара остановилась в одном шаге от него. Холод осколка касался кожи, но вокруг него она различала собственное тепло, каждую часть нока, возвращённую у озера голосом брата, зовом Сонджу, выбором Джуна, памятью отца и её решением остаться собой.

— Я ненавижу тебя, — сказала она, не повышая голоса.

В глазах Ильгуна появилось удовлетворение, а тень у его ног потянулась к ней тонкими чёрными языками.

— Разумеется, — отозвался он мягко. — Ненависть — самое надёжное топливо памяти.

— Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с моей семьёй и Джуном, за смерти, которые называл необходимыми, за выбор, от которого оставлял только слово, — Хара вдохнула запах горелой бумаги, крови и сосновой смолы, позволяя каждому чувству занять своё место. — Эта ненависть была моей. Ты не вложил её в меня, и я не стану притворяться, что её никогда не существовало.

Связь стала видимой. Из груди Хары вышла тёмная нить, переплетённая с золотом, и протянулась к Ильгуну: на ней проступили узлы старого страха, вины и ярости, затянутые вокруг мгновений, когда токкэби решал за неё, кем она должна быть.

— Тогда сохрани её, — Ильгун провёл пальцами вдоль нити, не касаясь, и каждый узел отозвался болью под рёбрами. — Из всего, что осталось между нами, это единственное чувство, которому ты можешь доверять. Оно честнее долга и долговечнее любви.

— Ты ошибаешься, — Хара подняла руку, но остановила ладонь у его груди. — Я устала тебя ненавидеть.

Первый узел ослаб. Тень возле её ног будто потеряла направление, а на лице Ильгуна появилось выражение недоверия.

— Прощение? — он произнёс слово медленно. — Люди придумали его, чтобы называть бессилие добровольным. Ты не сумела победить меня ненавистью и решила украсить отступление милосердием?

— Милосердие здесь ни при чём, — Хара почувствовала, как поддаётся второй узел, завязанный страхом перед собственной силой. — Я тебя прощаю.

Облегчения не наступило. Гнев остался в крови, отвращение свело желудок, боль отнятых воспоминаний и чужих смертей никуда не исчезла. Хара всё ещё хотела, чтобы Ильгун ответил за содеянное, и не собиралась превращать его жестокость в необходимую ступень собственного взросления. Прощение не оправдывало токкэби — оно освобождало место внутри неё, которое он занимал без разрешения.

— Не ради тебя, — продолжила она, увидев, как тень поднимается по его телу и закрывает золотой свет. — Ты не заслужил ни милости, ни забвения. Я просто больше не позволю тебе решать, кем стану после всего.

— Ты не имеешь права отпустить то, чего не смогла понять, — тихо произнёс Ильгун, и высокомерие в его голосе истончилось, обнажив страх. — Я дал твоей силе форму. Без меня ты снова станешь той, которой пользуются другие.

— Тогда я сама решу, кому позволить это, а кому нет, — ответила Хара.

Один за другим распустились остальные узлы. Выборы Джуна, отца, Дохёна, Сонджу и Пэкхвы сохранили любовь, боль и последствия, но перестали быть приговором, который Хара обязана искупить собственной жизнью. Тёмная нить побледнела, золото внутри неё разгорелось ярче, и осколок в груди Ильгуна двинулся.

Хара не потянула его. Она назвала своим то, что принадлежало ей, и перестала поддерживать связь чувствами, которыми Ильгун столько времени питался.

Свет выходил из тёмной сущности пульсациями. Один за другим распускались волокна нити, соединявшей её с токкэби. Ильгун вскинул руку, тень сомкнулась вокруг груди и впилась в сияние, но каждый развязанный узел возвращался в Хару теплом. Осколок пересёк расстояние между ними и остановился над раскрытыми ладонями Хары.

Когда свет вошёл под рёбра, мир болезненно расширился. Хара услышала город далеко внизу, почувствовала живое присутствие Джуна за границей, Сонджу с ёрёном, Дохёна с поднятым клинком, дороги Чосына за печатью и Колесо, уходившее в глубину горы. Нок сомкнулся, принимая последнюю часть, и сила Пэкхвы впервые прошла через неё свободно, отозвавшись на единственное имя — Кан Хара.

Колесо узнало её.

Знаки, почерневшие из-за вмешательства Ильгуна, вспыхнули белым золотом. Токкэби отбросило от печати, тень оторвалась от трещины и потеряла человеческие очертания, а волна света прошла по площадке, выжигая чёрные волокна. Повреждённые края Колеса больше не находили в сущности Ильгуна кровь Пэкхвы.

Дохён атаковал прежде, чем тот поднялся. Кымганчжо рассёк тьму от плеча до груди, и Хара впервые не почувствовала боли. Крик Ильгуна прокатился над горой, и вдоль внешнего склона вспыхнули пуджоки Уджина, не позволяя вырвавшимся из токкэби теням уйти к городу. Достигнув внешнего круга, они рассеивались.

Хара развернулась и прижала ладони к повреждённым знакам на Колесе. За трещиной виднелись дороги Чосына, теснились безымянные души и поднималась серая вода, готовая хлынуть в Исын при следующем повороте. Колесо приняло прикосновение без сопротивления, и золото потекло под пальцами, заполняя разлом.

Сонджу усилила звон, не позволяя Чосыну соединиться со склонами Инвансана.

— Слева! — крикнула она, резко вскинув ёрён.

Дохён развернул клинок и ударил пустое место. Из воздуха выпал настоящий Ильгун, лишившийся ещё одного слоя тени. Его лицо на мгновение стало размытым, затем снова обрело человеческие черты. Кымганчжо вошёл в темноту у плеча, а Колесо под руками Хары сдвинулось в правильную сторону.

Она соединила силой два разорванных знака. Серая дорога отступила от сосен, внизу горы снова появились огни живого города, но закрыть печать до конца Хара не успела: Ильгун перестал сопротивляться.

Он опустился на одно колено, склонил голову и втянул в себя остатки серого света и края собственной тени. Человеческое тело становилось меньше и тоньше, тогда как темнота в центре груди уплотнялась, поглощая звук. Сонджу продолжала звонить, однако один из взмахов Хара увидела раньше, чем услышала.

Свет от ёрёна поднялся стеной, но мрак прошёл сквозь него, уже не сохраняя определённой формы. Гора качнулась, Хара ударилась плечом о Колесо, а за внешней границей разом вспыхнула вся цепь знаков Уджина. Они закрыли спускавшиеся разрывы, оставив тех, кто находился возле Колеса, один на один с токкэби.

Ильгун поднял голову. От прежней красоты остались черты, проступавшие внутри тени. Три прежних облика сменяли друг друга под кожей, пока человеческие глаза смотрели на Хару с ненавистью.

— Ты простила меня, чтобы жить после моей смерти, — произнёс он, и голос слышался из каждого тёмного пятна на площадке. — Посмотрим, что останется от твоего великодушия, когда после тебя некому будет жить.