Эта обычная вечерняя жизнь раздражала Дохёна сильнее, чем должна была. Люди спокойно разговаривали, проверяли телефоны, решали, куда пойти ужинать, и никто из них не знал, что Хара в это самое время находилась в таком месте, откуда не возвращаются просто так. Если вообще возвращаются…

Колокольчик над дверью лавки приветственно звякнул и Дохён, когда вошёл, хмуро на него посмотрел, прежде чем перевёл взгляд вглубь помещения. Внутри пахло привычно старой бумагой, деревом и, внезапно, свежей тушью. Уджин сидел за стойкой, склонившись над длинным листом ханчжи, прижатым по краям двумя каменными прессами. Кисть двигалась в его руке неторопливо и уверенно, оставляя на бумаге чёрные линии. Рядом стояла тушечница, лежала скомканная тряпка, а над чашкой, наверняка, растворимого кофе ещё поднимался слабый пар.

Уджин закончил последнюю черту, поднял кисть и только после этого посмотрел поверх очков на вошедших. Его взгляд сначала остановился на Дохёне, затем скользнул к Сонджу и задержался на его куртке, в которую та была одета. После этого Уджин снова посмотрел на Дохёна.

Кисть замерла над бумагой. С кончика сорвалась капля туши и расплылась на столешнице.

— Что случилось? — спросил Уджин и, покачав головой, вытер тушь.

Дохён подошёл к стойке. На мгновение ему захотелось опереться ладонями о край, просто чтобы занять руки, но он заставил себя остановиться напротив.

— Хара пропала, — произнёс он и после короткой паузы добавил: — Опять.

Уджин медленно поднял взгляд. Несколько секунд он смотрел на Дохёна, будто надеялся услышать продолжение, которое сделает эти слова менее тревожными, затем перевёл глаза на Сонджу. Она молча подошла ближе, придерживая одной рукой папку с документами у груди. По её лицу Уджину, видимо, стало понятно, что Дохён не преувеличивает.

Уджин положил кисть на керамическую подставку, осторожно отодвинул лист, чтобы случайно не задеть ещё влажную тушь, и вытер пальцы тёмной тряпицей. Движения оставались такими же спокойными и точными, как всегда, но Дохён заметил, что на ткани появились свежие чёрные следы, хотя руки Уджина почти не были испачканы.

— Когда вы её видели в последний раз? — спросил он, снимая очки и разминая пальцами переносицу.

— Утром. Потом я уехал по заданию Сынмока-сынима, — ответил Дохён. — Когда вернулся, её уже не было. Телефон остался в комнате, вещи тоже. Никаких следов борьбы. Защита после сонджугута не повреждена, в дом никто не проникал.

— То есть из дома она не выходила? — Уджин нахмурился.

— Обычным способом — нет, — тихо сказала Сонджу.

Она подошла к стойке и положила перед Уджином папку, которую всё это время держала прижатой к груди. Раскрыв её, Сонджу вынула записи Хары, несколько листов с торопливыми пометками. Отдельные строки были подчёркнуты по нескольку раз.

— Я нашла это у неё в комнате, — сказала она. — И ещё кое-что возле зеркала.

Уджин поднял взгляд на неё.

— Что именно?

— След. Очень слабый, но он ещё не успел исчезнуть. Пространство будто разошлось по швам. — Сонджу помедлила. — Сила похожа на силу Хары. После возвращения с границы миров её сила изменилась, поэтому наверняка я сказать не могу, но…

— Но больше там никого не было, — закончил за неё Дохён.

Сонджу коротко кивнула. Уджин снова надел очки и взял первый лист. Он читал дольше, чем ожидал Дохён. Не пробегал по строкам глазами, а задерживался на пометках Хары, несколько раз возвращался назад, проводил пальцем под подчёркнутыми упоминаниями Пари-конджу, Чосына и цветов, способных возвращать умерших. В лавке постепенно стало слишком тихо. С улицы доносились приглушённые голоса прохожих, в курильнице едва слышно потрескивало благовоние, а каждый перевёрнутый Уджином лист заставлял Дохёна напрягаться ещё сильнее.

— Уджин, — не выдержал он. — Скажи уже хоть что-нибудь.

Тот дочитал страницу, положил её поверх остальных и только потом поднял голову.

— Думаю, Хара сама открыла проход в Чосын.

— Нет, — Дохён покачал головой сразу же.

— Дохён… — Сонджу коснулась его плеча.

— Она не могла, — перебил он Сонджу и посмотрел на Уджина. — Вы же сами понимаете, что после утраты части души сила рода в ней будто иссякла. А сегодня она вдруг взяла и сама перешла границу?

— Она временно потеряла доступ к своей силе, — спокойно поправил Уджин. — Сила не может просто взять и пропасть.

— Большая разница, — отмахнулся Дохён и отвернулся, уперев руки в бока.

— В данном случае — огромная, — Уджин продолжил и Дохён мрачно посмотрел на него: — Кровь Пэкхвы, текущая в ваших венах, никуда не делась.

Сонджу опустила взгляд на записи Хары и разгладила пальцем загнувшийся уголок одного из листов.

— Вчера она впервые почувствовала свой нок, — сказала она. — Не просто поняла, что часть души потеряна, а действительно ощутила, что та находится где-то по ту сторону. Если сегодня это чувство вернулось…

— Она могла пойти за ним? — закончил Дохён. Сонджу кивнула. — Хорошо, допустим, но почувствовать что-то за гранью и открыть проход в Чосын — не одно и то же.

— Для обычного человека — нет, — ответил Уджин. — Но мы уже давно говорим не об обычном человеке.

Уджин как всегда был прав, но от этого Дохёну не становилось легче. Он задрал голову к потолку и глубоко вдохнул, а затем шумно выдохнул и спросил:

— Она жива?

— Да, — ответил Уджин без паузы. — Пока жива.

У Дохёна похолодели ладони. Его будто окатили ледяной водой.

— Что значит «пока»?

Уджин прошёл к курильнице и поправил щипцами догоравшее благовоние. Движение выглядело неуместно спокойным, но, когда он вернул щипцы на подставку, металл звякнул о край чуть громче обычного.

— Чосын не предназначен для живых, — произнёс он, наблюдая, как новая струйка дыма поднимается в воздух. — Там иначе течёт время и иной порядок. Живой там — ошибка, а любой мир стремится исправить то, что нарушает его устои.

Дальше объяснять Дохёну не было нужды, он прекрасно понимал то, что сказал Уджин. Ведь по сути их мир, мир живых, делал то же самое руками хранителей: избавлялся от того, чего в нём быть не должно. Дохён выпрямился.

— Отправь меня туда.

Уджин перевёл на него взгляд.

— Нет. — Его ответ прозвучал без сомнения.

Дохён приблизился к стойке. В нём закипала ярость, обжигающая и клокочущая, которая не могла найти выход, потому что перед ним стоял не дух, отступающий перед оружием, и не человек, которого можно заставить говорить.

— Почему?

— Потому что я не могу снова потребовать открыть вам проход, — Уджин взял подставку с кистью и отодвинул подальше, освобождая пространство между ними. — Я могу позвать тех, кто ходит дорогами Чосына, но они не подчиняются мне. В прошлый раз они откликнулись из-за старой клятвы. И тогда один человек уже умер за ваше право пройти.

Имя не прозвучало, но дым от курильницы вдруг показался Дохёну слишком знакомым. На короткое мгновение запах благовоний смешался в памяти с ароматом сухих травах и костра, а в боку снова дала о себе знать старая рана.

— Он сам согласился, — глухо сказал Дохён. Он не стал уточнять, что Джун не был человеком, как и не назвал имени вслух. Слова, которые прежде помогали принять решение лиса, теперь осели на языке горечью. — Никто его не заставлял.

— Это не делает его жизнь менее ценной, — произнёс Уджин, убирая руку от тушечницы. — Как и мне не даёт права распоряжаться жизнями других.

— Пока ты рассуждаешь о праве, моя сестра, живая сестра, находится в мире мёртвых, — процедил Дохён.

Уджин выдержал его взгляд.

— Я связан с равновесием, Дохён-щи. Это не красивое слово и не оправдание, которое можно отбросить, когда оно становится неудобным. Граница существует не для того, чтобы удерживать вас от тех, кого вы любите. Она разделяет жизнь и смерть. Если я стану открывать её всякий раз, когда человеку больно принять потерю, очень скоро разделять будет нечего.

Сонджу, до этого молча стоявшая у края стойки, слегка склонила голову, когда Уджин задержал на ней взгляд и встретился с её глазами. Она ничего не сказала, но Дохён заметил, как Сонджу поменялась в лице, и разжал пальцы, которыми впился в край стойки.