Насколько сильным может быть чувство родства, прекрасно демонстрирует влиятельность личных имен. Еще около века назад в Шотландии широко применялась старая гэльская традиция именования. Согласно этим правилам, первого сына называли в честь деда по отцовской линии, второго — в честь отца, третьего — в честь брата отца, при этом для дочерей применялись аналогичные правила по материнской линии. На самом деле, я обязан своим именем бунту моей матери, которая наотрез отказалась от появления в семье еще одного Джорджа — в противном случае, поступи мой отец по-своему, я стал бы пятым Джорджем Данбаром подряд, начиная с моего прапрадеда, родившегося в 1790 году.

Но почему именование должно было следовать таким правилам? Один очевидный ответ заключается в том, что ношение одного и того же имени указывает на принадлежность к семье. Это самоочевидно из того, как мы используем фамилии, хотя некоторые фамилии явно подходят для этого гораздо лучше, чем другие. В то время как Бейкеры и Смиты должны с грустью признать, что вряд ли состоят в родстве с незнакомцами, носящими ту же фамилию, гэльские фамилии действительно дают четкие указания на общее происхождение, отчасти из-за их многочисленных вариантов. Многие родовые линии имен имеют довольно скромный размер, и многие из них имеют весьма локализованное происхождение. Несмотря на морской порт неподалеку от Эдинбурга (чей замок на самом деле когда-то был средневековой базой власти семьи), Данбар на протяжении нескольких веков был почти исключительно морейской фамилией и редко встречался где-либо еще.

Но кажется, что и имена собственные могут кое-что говорить о родстве. Традиционная привычка называть ребенка в честь кого-то другого, похоже, создает связь, которая пробуждает интерес и возможность пожизненных инвестиций со стороны человека, в честь которого назван ребенок. Традиционно у немецких детей было по одному христианскому имени на каждого крестного, о котором их родители потрудились попросить, — и от крестных ожидалось, что они будут способствовать интересам ребенка в обществе по достижении им совершеннолетия, а не просто беспокоиться о его посещении воскресной школы. Анализ приходских книг из района Круммхёрн на северо-западе Германии, проведенный Эккартом Фоландом, историческим демографом из Университета Гиссена, показал, что дети, пережившие первый год жизни, как правило, имели больше христианских имен, чем те, кто не выжил: поскольку имена давались при крещении ребенка на восьмой день его жизни, это говорит о том, что родители уже знали, кто выживет, а кто нет, и, следовательно, для каких детей стоило прилагать усилия по поиску крестных.

Это чувство подразумеваемого родства, похоже, сохраняется и по сей день. Это было напрямую проверено в недавнем исследовании, проведенном эволюционными психологами из канадского Университета Макмастера. Они использовали данные переписи населения США, чтобы выбрать набор распространенных и редких английских фамилий и имен, а затем отправили электронные письма почти на три тысячи учетных записей Hotmail с различными комбинациями этих имен, прося о помощи в проекте о талисманах местных спортивных команд, якобы от кого-то с такой же или другой комбинацией имен. Проверка заключалась в том, потрудится ли получатель ответить. Всего два процента получателей ответили, когда у них не совпадали ни имя, ни фамилия, но двенадцать процентов сделали это, когда совпадали оба. Совпадение фамилий (что привело к ответу шести процентов получателей) сработало лучше, чем совпадение имен (четыре процента). Но когда имена были редкими в общей популяции, уровень ответов взлетел до двадцати семи процентов, когда отправитель и получатель имели одинаковые имя и фамилию, и до тринадцати процентов, когда совпадала только фамилия. Целая треть из тех, кто ответил при совпадении редких имен, подробно комментировала это совпадение, часто расспрашивая о происхождении семьи.

Я точно узнаю эти паттерны реакции в своем собственном поведении. Обнаружение кого-то с фамилией Данбар неизменно вызывает у меня немедленный интерес. Но я испытываю лишь легкий интерес, когда сталкиваюсь с Макдональдом — одной из самых распространенных шотландских фамилий, — даже несмотря на то, что она была вторым именем в моей конкретной родословной на протяжении нескольких поколений благодаря прабабушке Макдональд.

Эволюционные биологи уже давно понимают значение родства (общего происхождения от общего предка) в биологии животных и человека. Суть этого выражена в так называемом «Правиле Гамильтона», одном из краеугольных камней современной эволюционной биологии, названном в честь покойного У. Д. Гамильтона, который открыл его, будучи еще скромным аспирантом в 1960-х годах. Гамильтон указал, что два человека имеют генетический интерес друг к другу, который пропорционален вероятности того, что они разделяют данный ген по наследству от общего предка, и, следовательно, при прочих равных условиях они с большей вероятностью будут вести себя альтруистично по отношению друг к другу, чем люди, состоящие в менее близком родстве. Кровь, как гласит старая пословица, гуще воды. Этот вывод был широко продемонстрирован наблюдениями и экспериментами на организмах, от головастиков до людей.

Наши модели именования, похоже, извлекают из этого выгоду. На самом деле, биологическая интуиция родства, кажется, настолько сильна, что при отсутствии чего-либо еще общие имена могут использоваться для пробуждения чувств родства даже там, где его на самом деле не существует.

Имена — не единственный способ, которым мы идентифицируем семейные связи. Диалекты — еще один. На самом деле диалекты — довольно странные вещи. Язык, как мы можем разумно предположить, эволюционировал, чтобы позволить нам общаться друг с другом и лучше выполнять общие задачи. Тем не менее, языки обладают удивительной способностью дробиться на взаимно непонятные диалекты с поразительной скоростью — в масштабе поколений, а не тысячелетий. Не вдаваясь в излишние подробности, поколения — это части популяции, разделенные языком. Но почему же, черт возьми, то, что было создано для того, чтобы сделать общение возможным, обладает внутренним свойством препятствовать взаимопониманию?

Ответ на эту эволюционную загадку заключается в том, что диалекты являются очень надежным маркером вашего места рождения. Еще в 1970-х годах было возможно определить место рождения носителя английского языка с точностью до тридцати миль. По сути, поскольку диалект усваивается в раннем возрасте и его нелегко выучить позже в жизни, он служит полезным сигналом того, в какую общину вы родились, а значит, с кем вы, вероятно, состоите в родстве. Это один из многих видов социальных знаков, которые мы используем для определения принадлежности к местной общине и, следовательно, того, на кого можно положиться и перед кем следует нести обязательства. В исследовании, проведенном Джейми Гилдэем (тогда студентом нашей лаборатории), люди, которым звонили случайным образом, с большей вероятностью соглашались помочь выполнить задачу по телефону, если у них был тот же местный акцент, что и у звонившего (выросшего в деревне Ланарк), чем у тех, чьи диалекты заметно отличались (городской Глазго или северный английский). В другом исследовании мой бывший аспирант Дэниел Неттл показал, что до тех пор, пока диалекты меняются достаточно быстро, они могут помешать бездельникам, эксплуатирующим социальные обязательства, захватить популяцию.

Говорить, что ваше прошлое записано в ваших генах, — это банальность. Но, несмотря на кажущуюся обыденность этого утверждения, современная генетика открыла некоторые захватывающие факты о нашем недавнем прошлом, которые мы никогда не смогли бы почерпнуть из учебников истории.