Этот том возник на основе серии научно-популярных статей, которые я писал для журнала New Scientist (в основном в период с 1994 по 2006 год) и газеты Scotsman (с 2005 по 2008 год). Собрав их в этом томе, я стремился передать атмосферу того энтузиазма — и немного веселья — которые пронизывали эволюционное изучение поведения, и в частности поведения человека, в течение последнего десятилетия. Я благодарен обеим организациям за предоставленную мне возможность на протяжении многих лет предаваться своему увлечению научно-популярной литературой, а также за разрешение использовать эти статьи в данном томе. Я также благодарю Observer, Scotland on Sunday, Times Higher Education Supplement, Королевский колледж врачей (Лондон), Чарльза Пастернака и издательство OneWorld Books, а также Faber and Faber за разрешение использовать отдельные опубликованные ими статьи. Большинство этих статей были существенно отредактированы или адаптированы для этого тома.

Статьи, опубликованные в газете Scotsman, составляют основную часть глав 2, 4, 5, 8, 9, 10, 12, 13 и 16, а также фигурируют в главах 3, 6, 11, 14, 17, 19 и 21. Статьи, опубликованные в журнале New Scientist, появляются в главах 7, 13, 14 и 21, а также составляют основную часть глав 3, 17, 18, 20 и

22. Статья, опубликованная в Observer, вошла в главу 7, а статья из Scotland on Sunday — в главу 21. Основную часть главы 15 составляет статья из Times Higher Education Supplement. Часть главы 3 была опубликована в книге «Наука морали» (2007; под редакцией Г. Уокера, издательство Королевского колледжа врачей, Лондон); часть главы 12 первоначально появилась в моей книге «История человека» (2004, Faber and Faber); а часть главы 15 — в книге «Что делает нас людьми» (2007; под редакцией Чарльза Пастернака, издательство OneWorld Books, Оксфорд).

В заключение хочу выразить благодарность своему агенту Шейле Эйблман и редактору издательства Faber Джулиану Лузу.

Мы с вами разделяем общую историю. Историю, в которой наши жизненные пути извиваются назад во времени, постепенно сближаясь, пока наконец не встречаются у общего предка. Возможно, наши родовые линии пересекаются всего несколько поколений назад, а может быть, это было тысячу лет назад. А возможно, это произошло так давно, что предшествует самой истории, хотя даже это не могло быть более двухсот тысяч лет назад — лишь мгновение в масштабах времени Земли. Ведь все мы, современные люди, произошли от общего предка, который бродил по равнинам Африки всего десять тысяч поколений назад. Десять тысяч матерей, рожавших десять тысяч дочерей… не больше, чем поместилось бы в современном городе очень скромного размера.

Для нас это имеет два важных следствия. Первое: мы разделяем большинство наших черт. От Аляски до Тасмании и от Огненной Земли до Шпицбергена мы представляем собой единую семью, один биологический вид, объединенный общим происхождением. Второе: эти общие черты, тем не менее, являются продуктом эволюции, отточенной требованиями той жизни, которую вели наши предки. Иногда это продукт глубокого эволюционного времени, черты, которые мы разделяем с другими членами нашего биологического семейства, человекообразными обезьянами, и особенно с африканскими человекообразными обезьянами. Иногда же эти черты имеют более позднее происхождение, выкованные в горниле тех особых обстоятельств, с которыми сталкивались наши непосредственные предки в борьбе за жизнь, — черты, которые выделяют нас как людей. Не как нечто особенное, ведь мы всего лишь один из многих десятков тысяч индивидуально уникальных видов животных, но уникальные в том, что только мы обладаем ими. Некоторые из этих черт дают нам способность к культуре, этому замечательному продукту человеческого разума, который сделал нас теми, кто мы есть, — черты, которые позволили нам оторваться от наших биологических корней и сделали человеческую историю такой, какая она есть.

Однако в нашем восхищении чудесами человеческой культуры мы иногда упускаем из виду, насколько глубоко наше поведение укоренено в биологической эволюции. Человеческий разум, несомненно, является одним из чудес природного мира, но порой он кажется таким приземленным и ограниченным, что трудно понять, чем мы отличаемся от любых других приматов. Мы живем в гигантских мегаполисах, насчитывающих десятки миллионов жителей, — и это, если когда-либо и было, то продукт нашей культурной гибкости. Мы живем в деревнях всего лишь последние десять тысяч лет, а в городах размером с Бомбей или Рио-де-Жанейро — не более последнего столетия. Это новые нововведения, продукт нашей способности изобретать способы выкрутиться из положения.

И в то же время наш социальный мир по-прежнему таков, каким он был несколько сотен тысяч лет назад. Количество людей, которых мы знаем лично, которым мы можем доверять, к кому мы чувствуем некоторую эмоциональную привязанность, не превышает 150 — это число Данбара. Оно равнялось 150 столько же, сколько существует наш вид. И оно равно 150, потому что наш разум не обладает способностью сделать его больше. Мы в такой же мере продукт нашей эволюционной истории, как и любой другой вид.

Своим интересом к эволюции я, вероятно, обязан своей американской бабушке. Будучи ревностной, богобоязненной миссионеркой-пресвитерианкой, она в то же время была хирургом и достаточно хорошо разбиралась в науке, чтобы увлечься новыми открытиями в области эволюции человека, которые появлялись из Африки в 1950-х годах. Когда мне было десять или одиннадцать лет, она прислала мне серию брошюр Общества Одюбона на самые разные темы, связанные с миром природы, в комплекте с клейкими марками, которые нужно было наклеивать. Одна из них была посвящена эволюции и охватывала всё: от динозавров до людей. Я подсел на историю эволюции человека. Несколько лет спустя я прочитал дарвиновское «Происхождение видов», случайно найдя его в школьной библиотеке. Это было интересно, но не могу сказать, что тогда я вынес из этого много. Меня все больше привлекала философия, а наука не была моей сильной стороной.

Затем, лет через пять-шесть, уже будучи аспирантом, я был вынужденно и неожиданно брошен в мир Дарвина. Я был глубоко занят изучением поведения обезьян в дикой природе, проведя несколько лет в полевых условиях в Африке в начале 1970-х годов. В то время эволюционная мысль в науках о поведении была склонна быть несколько расплывчатой и своевольной. Мы вернулись из полевой работы в Эфиопии в конце 1975 года и обнаружили, что мир перевернулся с ног на голову. Эдвард О. Уилсон только что опубликовал свою «Социобиологию: Новый синтез», а Ричард Докинз опубликует «Эгоистичный ген» в следующем году. Это стал опыт, изменивший жизнь для всех нас. В одночасье нас заставили думать об эволюционных процессах гораздо более строгим образом. От нас требовали вернуться к более строгому дарвиновскому взгляду после десятилетий все более расслабленного, часто умозрительного мышления, которое стало характеризовать большую часть организмической биологии в середине века.

Разумеется, ни одна из этих книг не изобрела ничего принципиально нового. Что обе они, каждая по-своему, сделали, так это четко и подробно изложили идеи, которые эволюционные биологи медленно развивали в течение предыдущих десятилетий.

Глубокое интеллектуальное изменение заключалось в отходе от мысли о том, что эволюция служит на благо вида, к представлению о том, что эволюция служит на благо генов, лежащих в основе того или иного признака, будь этот признак физическим или поведенческим. Это не следует понимать так, что поведение жестко запрограммировано и определяется генами, которые вы наследуете. В биологии мало признаков бывают настолько простыми. Но взгляд с точки зрения гена, при котором преимущества признака оцениваются с точки зрения их влияния на то, как часто конкретный ген будет представлен в следующем поколении, приближает нас к первоначальному дарвиновскому пониманию теории эволюции путем естественного отбора. Что, пожалуй, еще важнее, это увело нас от наивного взгляда «гены определяют всё поведение», который так часто отравлял мышление в этой области, к пониманию, при котором свободно принимаемые индивидуумом решения о том, как себя вести, без какого-либо прямого генетического ввода, всё равно могут быть поняты в дарвиновских рамках. Последующие десятилетия стали временем подлинного взрыва исследований.