Чего она, конечно, не объясняет, так это того, почему нашим предкам нужно было жить в группах численностью около 150 человек. Вряд ли это как-то связано с защитой от хищников (основная причина, по которой большинство нечеловеческих приматов живут группами), поскольку человеческие группы намного превышают размеры всех других групп приматов. Но это может иметь какое-то отношение к управлению или защите ресурсов, особенно рассредоточенных ресурсов, таких как водопои, от которых кочевые охотники-собиратели, возможно, должны были зависеть в определенное время года.

Язык также имеет решающее значение для одного из наших самых необычных занятий — рассказывания историй. Это то, что делают и любят люди во всем мире, и, несомненно, делали с незапамятных времен. Это не просто старые сплетни, ведь истории, рассказываемые у костра, пропитаны ритуалом и часто имеют очень формальную структуру. Многие из них невероятно древние, например, великий индуистский эпос «Махабхарата», написанный около двух тысяч лет назад, или истории, содержащиеся в книгах Ветхого Завета или «Бхагавадгите», которые были составлены примерно на пятьсот лет раньше, всего через несколько столетий после великих эпических поэм Гомера «Илиада» и «Одиссея». Некоторые из историй, рассказываемых австралийскими аборигенами, живущими вдоль южного побережья континента, кажутся еще более древними: говорят, что они содержат удивительно точные описания ландшафта на дне Бассова пролива, который отделяет Тасманию от материковой части Австралии — суши, которая в последний раз была открыта во время ледникового периода, закончившегося двенадцать тысяч лет назад.

Так почему же мы так любим истории? Во-первых, многие из таких историй являются мифами о происхождении — они рассказывают нам, откуда мы пришли и как мы стали такими, какие мы есть. Они рассказывают нам об общине, они создают у нас чувство принадлежности.

Само по себе общее знание является хорошим маркером принадлежности к общине. Тот факт, что вы сразу понимаете, что я имею в виду, когда замечаю, что этот глупый мид-он (игрок в крикет) упустил мяч, неумолимо указывает на то, что мы принадлежим к одной и той же общине — общине тех, кто играет или следит за крикетом. В силу этого простого факта мы можем быть уверены, что у нас достаточно общего, чтобы быть готовыми оказать друг другу услугу, если это когда-нибудь понадобится. У нас общее мировоззрение и, как следствие, мы разделяем общий набор правил о том, как следует себя вести. Вероятно, это отражает тот факт, что в нашем далеком прошлом люди, разделявшие такие знания, жили вместе и почти наверняка были связаны родством. Таким образом, обнаружение того, что мы разделяем эзотерические знания, по-прежнему, кажется, создает мгновенную связь между нами, выделяет нас из остальной общей массы. Возможно, это одна из причин, по которой мы так любим создавать технический жаргон — он выделяет нас как особенных, как таинственный тайный союз, знающий самые сокровенные тайны вселенной. Нет ничего лучше хорошего секрета.

Но хотя в хорошо рассказанной хорошей истории есть что-то глубоко захватывающее, пожалуй, нет ничего более пленительного, чем история, рассказанная у костра ночью. Кажется, мы особенно любим рассказывать истории по ночам, и вряд ли найдется культура в мире, где это было бы не так. Но почему темнота делает истории такими живыми?

Недостаточно сказать, что вечер у костра — это единственное время, которое у вас есть для отдыха: дневная работа сделана, делать больше нечего, поэтому болтовня может заполнить время перед сном. Это не совсем убедительное объяснение, потому что, если бы действительно нечего было делать полезного, мы могли бы так же легко ложиться спать, как только темнеет, как и все остальные разумные обезьяны и человекообразные обезьяны. Но мы этого не делаем: мы не спим и болтаем. Более того, это по-особенному социальное время, время, когда мы предпочитаем приглашать гостей на ужин — даже в выходные, когда дни, предположительно, не загружены работой и мы могли бы легко пригласить их на завтрак, обед или чай, мы все равно предпочитаем ужин. Конечно, мы можем — и иногда делаем — сидеть у костра по вечерам, выполняя полезные дела, такие как изготовление или починка одежды или охотничьего снаряжения. Но мы все равно рассказываем истории, пока занимаемся этими делами.

Возможно, это больше связано с психологией и атмосферой. Возможно, рассказчикам легче играть с нашими эмоциями в темноте, и мы поддаемся этому именно потому, что получаем от этого больше удовольствия. Возможно, это связано с тем, что многие такие истории рассказывают о мифических существах, а дневной свет бросает на них слишком холодную дозу реальности, чтобы сделать их правдоподобными. Таким историям может потребоваться неопределенность темноты, когда мы чувствуем себя уязвимыми, потому что опасность — будь то естественные хищники или человеческие грабители — может слишком легко оказаться в пределах нашей «дистанции побега» (расстояния, на котором мы все еще можем избежать хищника, как только мы его обнаружили). Возможно, искусному рассказчику просто легче воздействовать на эмоции аудитории по ночам.

Как напоминал нам Дарвин в «Происхождении человека», мы являемся продуктом долгой эволюционной истории. И мы до сих пор несем на себе шрамы этой истории. Некоторые из этих шрамов — например, наш конкретный цвет кожи — являются реликтами удивительно недавней эволюционной истории и датируются всего лишь последними десятками тысяч лет. Большинство из них — это недавние генетические мутации, спровоцированные великими миграциями из Африки, в результате которых современные люди заселили всю планету. Однако другие шрамы старше и уходят корнями к более ранним видам в линии, которая привела к появлению современных людей. Один из них заключается в том, что, в отличие от всех других приматов, мы рожаем очень недоношенных детей — одним из следствий этого, похоже, стала необходимость убедить самцов участвовать в воспитании потомства так, как это очень редко встречается среди млекопитающих. А говоря о детях, я вспоминаю о молоке — том самом специальном веществе, изобретенном млекопитающими для вскармливания своих детенышей.

Если вы, как и я, принадлежите к определенному возрасту, вы наверняка помните утренний ритуал в школе, когда ваш выход на игровую площадку задерживался на драгоценные минуты из-за появления маленькой бутылочки… Любите вы это или ненавидите, но это был момент, когда молоко оказывалось на вашей парте — зимой оно было почти ледяным, а летом сворачивалось во что-то, близкое к сыру. Будьте благодарны хотя бы на мгновение: большинство из нас выпивало эту гадость, а иногда даже получало от этого удовольствие. Но знаете ли вы, что если вы пили это с хотя бы скромным удовольствием, вы на самом деле относитесь к привилегированному меньшинству? Знаете ли вы, что большинство людей в мире не могут пить молоко, не заболевая?

И это не потому, что у них есть какое-то серьезное заболевание. Дело в том, что мы, любители молока, и есть те самые аномальные индивидуумы. У всех нас есть уникальная мутация, которая встречается лишь у небольшого меньшинства современных людей, — мутация фермента лактазы, позволяющая нам переваривать лактозу, один из основных сахаров в молоке. Конечно, все люди могут переваривать молоко в младенчестве. Но для большей части населения мира ген лактазы, позволяющий нам это делать, отключается после отлучения от груди; после этого молоко и молочные продукты становятся неперевариваемыми, и их употребление может иметь самые неприятные, а иногда и фатальные последствия.