Рабство в последнее время часто оказывается в центре внимания, не в последнюю очередь благодаря тому, что 2007 год стал двухсотлетней годовщиной отмены работорговли в Великобритании. Тем не менее, среди всей этой суеты мы рискуем упустить из виду тот факт, что рабство имеет как недавнюю, так и очень древнюю историю. Британцы, возможно, также забывают, что их острова, как и любые другие, подвергались насильственному переселению своих жителей для жизни в рабстве в других местах на протяжении всей истории, о которой нам что-либо известно. Хотя жители Шотландии, несомненно, были в значительной степени избавлены от этого, немало их собратьев-кельтов из Англии нашли свой путь в Рим не по своей воле во время долгого римского владычества в Британии. Считается, что от четверти до трети всех людей, живших в Италии на пике Римской империи, были рабами. Экономика Рима полностью зависела от рабского труда, и рабы прибывали со всего известного мира.

После ухода римлян дела осажденных жителей этих островов не стали намного лучше. В течение примерно двух столетий после несколько поспешного ухода легионов в 410 году нашей эры, их замена пестрой смесью англов, саксов, фризов и ютов из-за Северного моря лишь добавила бед романо-британским и кельтским жителям, которые были вынуждены выживать самостоятельно.

Исследования генетического состава современных жителей юга Англии показывают, что кельтские гены становятся все более редкими, а континентальные англосаксонские гены — все более распространенными по мере продвижения от Валлийских марок к Восточной Англии. Однако, хотя до пятидесяти процентов Y-хромосом, носимых жителями юго-востока, имеют континентальное англосаксонское происхождение, это, похоже, не относится к женским генам. Компьютерное моделирование, проведенное Марком Джоблингом и его коллегами из Университетского колледжа Лондона, предполагает, что относительно небольшое число англосаксонских мужчин получило более чем свою долю местных кельтских женщин, в значительной степени исключая местных кельтских мужчин. История дает некоторые подсказки о том, что могло произойти: например, название «валлийцы» (Welsh) происходит от англосаксонского wealasc, которое переводилось по-разному как «иностранец» и «раб» (что для прибывающих англосаксов, вероятно, означало одно и то же).

Действительно, wealasc даже не имели тех же прав по закону, что и англосаксы, и потребовалась большая часть пятисот лет, прежде чем эта неожиданно древняя форма апартеида исчезла как в обществе, так и в законе.

Хотя шотландцы и ирландцы не испытывали таких больших проблем со стороны римлян и англосаксов, их относительная защищенность от внешнего вмешательства на самом деле длилась не намного дольше. Разгадка скрывалась в генах исландцев на протяжении большей части десяти веков, пока современные генетики не обратили свой взор на это исторически изолированное сообщество. К их большому удивлению, они обнаружили, что, хотя исландские Y-хромосомы происходят от вполне обычных норвежских и других скандинавских предков, поразительные пятьдесят процентов генов исландских женщин имеют кельтское происхождение. И угадайте, откуда они пришли? Да, из Шотландии и Ирландии — удобное место для остановки и подбора женщин по пути к новой жизни в Исландии. Особенно если собственные скандинавские женщины не были в восторге от предлагаемого довольно мрачного морского путешествия и перспектив тяжелой жизни на вулканическом островке.

Все это поднимает некоторые интересные вопросы об истории и о том, как мы ее воспринимаем. Должны ли, например, шотландцы и ирландцы требовать вернуть своих женщин? Несмотря на недавние финансовые кризисы, поразившие Исландию, я скорее полагаю, что последнее место, куда исландские женщины действительно захотели бы вернуться, — это мрачные Британские острова. Поэтому, возможно, вместо этого им следует требовать реституции и компенсации — но от кого? Их генетическая и социальная доля в современной Исландии, тридцать поколений спустя, слишком велика, чтобы искать реституцию имело какой-либо смысл. В любом случае, что на самом деле означает сказать, что женщины Исландии наполовину кельтки? Как должна чувствовать себя их норвежская половина? Предположительно, они предпочли бы остаться.

А как насчет потомков британских рабов, угнанных для обслуживания вилл римских сановников в далекой Италии тысячу лет назад? На таком большом расстоянии во времени это едва ли имеет значение, даже если большинство их потомков, вероятно, с тех пор оставались в нижних слоях итальянского общества. Теперь они все итальянцы. Историю и свое происхождение увлекательно исследовать, но это не повод для заламывания рук и тревоги. Важны будущее и ваше место в нем.

Мы, как вид, довольно зажаты: мы не любим, когда нас трогают. Впрочем, возможно, я перефразирую это. Мы не любим, когда нас трогают все подряд. Это, без сомнения, связано с тем, что прикосновение — самое интимное из всех наших чувств. Одно прикосновение стоит тысячи слов. Мы получаем гораздо больше информации об истинных намерениях и смысле слов человека из того, как он нас касается, чем из всего, что он мог бы когда-либо сказать. Слова непостоянны, их можно истолковать двояко, ими можно злоупотреблять, и они часто полны откровенного обмана — слишком часто они говорят не то, что мы на самом деле имеем в виду. Но интимность прикосновения переносит общение между нами в другое измерение, в мир чувств и эмоций, в который слова никогда не смогут проникнуть.

Мы используем множество форм интимного прикосновения: объятия, поглаживания, ласки, легкие похлопывания. Все они имеют много общего с грумингом (перебиранием шерсти), который занимает так много времени у обезьян и человекообразных обезьян. Вопреки распространенному мнению, груминг у обезьян — это не борьба с блохами. Он даже не сводится просто к удалению мусора и растительности, которые забивают шерсть во время дневных поисков пищи, хотя, безусловно, делает и это. Скорее, речь идет об интимности массажа. Физическая стимуляция кожи запускает выброс эндорфинов в мозге. Эндорфины — это семейство эндогенных опиоидов, химически близких к морфину и опиуму. Это собственные обезболивающие нашего мозга, часть механизма контроля боли, который включается, когда боль носит низкий уровень, но хронический характер. Резкая, острая боль нейтрализуется двумя нейронными болевыми контурами: быстрым и медленным. В отличие от них, с болью низкого уровня, связанной с общим стрессом (например, от бега трусцой, рутинных физических упражнений или психического напряжения), справляется именно эндорфиновая система. Именно она создает то чувство благополучия и расслабленного удовлетворения после утренней пробежки или горячего душа, льющегося на заднюю часть шеи. Вы, возможно, замечали, что если вы, как заядлый бегун, по какой-то причине не можете втиснуть в расписание свою утреннюю пробежку, день кажется не таким, а ваши друзья, вероятно, находят вас гораздо более раздражительным, чем обычно. Это потому, что вы не получили свою утреннюю «дозу» и страдаете от очень легкой формы «ломки».

Как и у всех обезьян и человекообразных обезьян, прикосновения по-прежнему очень важны для нас. Мы испытываем сильное желание гладить и касаться тех, к кому мы чувствуем близость. Мы не можем с этим ничего поделать. Это первое, что мы хотим сделать в любых близких отношениях. В прикосновении есть что-то глубоко интимное — даже простое держание за руки или объятие рукой за плечо. Прикосновение, за которым не стоит эмоциональная привязанность, сразу бросается в глаза. Не зря мы говорим о ком-то, что он «холоден как рыба». Неважно, что человек может при этом говорить, отсутствие тепла или заботливой интимности прозрачно.