Прикосновение играет — и, безусловно, играло — гораздо более важную роль в нашей социальной жизни, чем мы когда-либо готовы признать. Одна из причин этого, вероятно, заключается в том, что оно воспринимается на глубоком эмоциональном уровне, а не является чем-то, о чем мы активно и сознательно размышляем словами. Мы не знаем, как это выразить, но мы точно знаем, как интерпретировать смысл прикосновения. Это висцеральное, инстинктивное чувство, что-то очень древнее и примитивное, погребенное глубоко в нашей психике. Оно не особенно хорошо связано с эволюционно более новыми языковыми центрами в левой части мозга. Оно эмоционально и относится к сфере правого полушария.

Возможно, по этой причине мы склонны недооценивать важность прикосновений в нашей жизни. Справедливости ради, для этого, возможно, есть веская причина. Будучи так тесно связанным с эмоциональным мозгом, прикосновение, кажется, способно очень легко нас возбуждать, и оно может так же быстро перерасти в секс. Вот вы не особенно заинтересованы; и вдруг несколько ласк или поцелуй, который длится чуть дольше положенного, и внезапно вся система без предупреждения переключается из одного состояния ума в другое. Как часто вы говорили: «Я не хотел этого, но…»?

Возможно, именно поэтому мы так неохотно вступаем в тесный контакт с незнакомцами или даже с теми, с кем, как мы знаем, у нас нет особенно близких отношений. Физический контакт может слишком легко перерасти в те области нашей психики, куда в более спокойные и взвешенные моменты мы, возможно, не захотим заходить. Поэтому, чтобы избежать этого внезапного, неконтролируемого эмоционального переворота, мы отступаем и дистанцируемся.

Каждый день вы едете на работу и доверяете тому, что другие водители будут соблюдать правила, держаться своей стороны дороги и постараются не сбить вас. Это может показаться очевидным, но мы принимаем как должное ту роль, которую доверие играет в регулировании нашей жизни. На самом деле, весь наш социальный мир зависит от него. Известно, что алмазный рынок в Амстердаме — крупнейший в мире — работает исключительно на том, что когда-то называлось «джентльменским соглашением». Миллионы фунтов стерлингов в алмазах обмениваются исключительно на основании рукопожатия, гарантирующего качество и оплату. Справедливости ради, вероятно, возникли бы проблемы с людьми в капюшонах и сломанными ногами, если бы кто-то попытался обмануть систему. Но реальная суть заключается в личном доверии внутри очень маленького, закрытого сообщества, насчитыв несколько десятков человек. Они торгуют только друг с другом, и если вы не один из них, забудьте об этом… вам даже не дадут взглянуть на товар, стоящий покупки.

Доверие пронизывает каждый аспект нашей повседневной жизни. Не будем преуменьшать: оно достигает тех частей, до которых, как говорят в рекламе, не доберется даже самое экзотическое пиво. Всегда существовало неявное предположение, что доверие основано на определенноей взаимности: ты чешешь мне спину, а я почешу твою позже. Теперь кажется, что у доверия есть химическая основа. Речь идет о малоизвестном веществе под названием окситоцин. Группа экономистов из Цюрихского университета в Швейцарии недавно показала, что впрыскивание окситоцина через назальный спрей может сделать вас более склонным делиться наградой с другим игроком.

В этих экспериментах одному участнику (инвестору) давали определенную сумму денег, а затем предлагали поделиться частью, всеми или ни одной из них со вторым участником (доверенным лицом). Все, что инвестор передавал доверенному лицу, удваивалось, и затем доверенному лицу предлагалось поделиться частью, всеми или ни одной из увеличенной суммы с первоначальным инвестором. Риск инвестора, конечно, заключается в том, что доверенное лицо просто заберет все себе. Но если инвестор мог доверять доверенному лицу, они оба выиграли бы больше всего, если бы инвестор вложил всю сумму в начальный котел, а доверенное лицо вернуло бы половину увеличенной суммы. Однако большинство инвесторов перестраховываются и предлагают что-то, но не всё.

Но инвесторы, получившие единственную дозу окситоцина перед тем, как сделать свое предложение, делились на 17 % больше своей первоначальной суммы с доверенным лицом, чем те, кому распыляли инертное химическое вещество (плацебо). Что делает очевидным, что речь идет именно о доверии, так это тот факт, что когда эксперимент был повторен с решением доверенного лица, принимаемым случайным образом компьютером (но с той же вероятностью «предательства» — присвоения денег, — что и у доверенных лиц в предыдущем экспиременте), не было никакой разницы между условиями окситоцина и плацебо в готовности инвесторов делиться. Другими словами, инвесторы делали ставку не просто на риск, а на свое понимание человеческого поведения.

Что делает этот эксперимент особенно интересным, так это то, что окситоцин проявляется и в других важных социальных контекстах. Он выделяется в огромных количествах во время и после секса, создавая то чувство глубокой привязанности, которое, кажется, пронизывает каждый уголок нашего тела в этот момент. Сравнение моногамных и полигамных видов полевок показывает, что парная связь, лежащая в основе моногамии у этих видов, также основана на особенно высокой чувств aтельности к окситоцину. Он также способствует строительству гнезд и возвращению детенышей у крыс, а также формированию связи между матерью и потомством у овец.

Это, конечно, не означает, что наша жизнь регулируется исключительно химическими веществами. Скорее, суть в том, что эти химические вещества создают нейронную среду, которая чувствительна к определенным видам сигналов, когда они встречаются. Есть много других знакомых примеров. Мы знаем уже более полувека, например, что реакция «бей или беги» точно так же подкрепляется гормоном эпинефрином (он же адреналин): выброс гормона подготавливает тело к действию, но какое именно действие (бегство или бой) зависит от того, как индивид воспринимает обстоятельства.

По той же логике, в цюрихском эксперименте некоторые из инвесторов, получивших окситоцин, оказались гораздо менее щедрыми, чем некоторые из контрольной группы. Это, вероятно, отражает комбинацию двух дополнительных эффектов. Один из них, скорее всего, связан с индивидуальными различиями в чувствительности к воздействию окситоцина: женщины, например, более чувствительны к нему, чем мужчины, и внутри каждого пола будет дополнительная вариативность. Другой, вероятно, связан с чувствительностью инвесторов к сигналам честности, исходящим от доверенных лиц, как только гормон «настроил» их обращать на них внимание.

Однажды я принял участие в мероприятии консалтинговой компании в Лондоне, которое собрало около шестидесяти человек из самых разных сфер бизнеса и государственного управления. После неизбежного завтрака с круассанами и кофе нас загнали в боковую комнату и попросили сесть. Стулья были расставлены кругами так, чтобы все смотрели в центр комнаты. Мы просидели в тишине, возможно, минут пять, и все становились все более напряженными и озадаченными тем, что происходит.

В конце концов, один за другим — но всегда после нескольких минут intervening тишины — организаторы вставали и говорили что-то вроде: «Я верю в… [что-то там]». Это лишь создавало еще большее напряжение среди собравшейся толпы, и нигде это не было так заметно, как у пары довольно неуместных, чопорно одетых в костюмы пожилых джентльменов, которые, очевидно, сбежали с работы из одного из правительственных министерств прямо за углом на Уайтхолле. Они явно начинали задаваться вопросом, во что они ввязались, когда могли бы с большей пользой управлять страной…