Постепенно один или два человека из аудитории начали присоединяться с довольно робкими заявлениями о своих убеждениях. Затем кто-то встал и сказал: «Я верю, что мы все гадаем, что, черт возьми, здесь происходит». Собравшаяся компания разразилась громогласным смехом. С этого момента атмосфера полностью изменилась. Лед был сломан. Внезапно мы мгновенно превратились из группы незнакомцев в братство (ну, и сестринство, конечно).

Смех, и особенно коллективный смех, кажется, обладает необычайной способностью создавать чувство сплоченности. Дело не только в снятии напряжения. Вы получаете тот же эффект, если идете в театр к комику. После часа, проведенного со слезами, текущими по лицу, вы выходите, чувствуя себя на подъеме. Вы расслаблены, в мире с собой, полны благодушия. Без малейших колебаний вы поворачиваетесь к совершенно незнакомому человеку и начинаете оживленную беседу. В эти несколько минут мимолетного разговора вы, вероятно, выдадите несколько фрагментов личной информации о себе — то, о чем вы никогда не подумали бы заговорить часом ранее, ожидая начала шоу.

Вы даже станете более щедрым по отношению к незнакомцам. Когда Марк ван Вугт и его коллеги из Кентского университета попросили испытуемых поделиться суммой денег, которую им дали, с партнером, они были гораздо более щедры к существующему другу, чем к тому, кого они никогда раньше не встречали. Но если они смотрели комедийное видео и смеялись вместе, они были так же щедры к незнакомцам, как и к другу. Таинственным образом смех превращает незнакомцев в друзей.

На самом деле, в этом нет ничего таинственного. Смех — и я имею в виду глубокий смех животом, а не вежливые смешки, звеневшие в чашках Т. С. Элиота, — является чрезвычайно эффективным триггером выброса эндорфинов, вероятно, потому, что физическое усилие от сотрясающейся при смехе груди — это довольно тяжелая работа для мышц. Мы продемонстрировали это, используя болевой порог в качестве индикатора выброса эндорфинов. Мы тестировали болевые пороги испытуемых до и после просмотра либо скучного туристического видео, либо комедийного видео в небольших группах. Поскольку эндорфины являются частью системы контроля боли в организме, болевые пороги должны быть намного выше после смеха, если смех запускает выброс эндорфинов в мозге. И так оно и было: те, кто много смеялся во время просмотра комедийного видео, имели повышенный болевой порог после этого, тогда как те, кто смотрел скучное видео, не показали никаких изменений.

Я подозреваю, что смех — это очень древняя черта. Это поведение, которое мы разделяем с шимпанзе, хотя, как заметил психолог Роберт Провайн, форма немного отличается. У шимпанзе это простая серия чередующихся выдохов и вдохов хах-ух-хах-ух-хах, тогда как наш смех представляет собой гораздо более энергичную серию повторяющихся выдохов без вдоха: ха-ха-ха-ха. Есть еще два отличия. Мы смеемся социально, тогда как шимпанзе обычно смеются в одиночку — они смеются в предвкушении или во время социальной ситуации, особенно во время игры, но не вместе в одно и то же время, как мы. Другое отличие заключается в том, что мы используем язык (в форме шуток), чтобы вызвать смех. Насколько скучен разговор, который не пересыпан остротами?

Это последнее, очевидно, было поздним развитием, появившимся только после эволюции языка. Но первое — социальная природа смеха — почти наверняка гораздо древнее, возможно, что-то, что эволюционировало около миллиона или более лет назад у Homo erectus, предшественников первых настоящих людей. Скорее всего, это была форма хорального пения, своего рода коллективное пение без слов. Его функция, я думаю, заключал в том, чтобы генерировать тот же самый прилив эндорфинов, который производится во время груминга. Моя догадка состоит в том, что этот вид социального смеха появился, развился из более обычного шимпанзеподобного смеха, чтобы дополнить груминг в качестве механизма сплочения, как только эти ранние предки достигли верхних пределов времени, которое они могли позволить себе тратить на социальное перебирание шерсти.

Тем не менее, смех — не единственный способ, которым мы производим эти всплески эндорфинов.

Вы слышите отдаленные звуки той старой знакомой песни, и наступает момент узнавания, это щекочущее смешение наполовину забытых эмоций. Для меня это могут быть звуки песни Бадди Холли, отрывок из одного из Бранденбургских концертов Баха или пронзительный звук волынок. Но почему музыка так сильно нас трогает?

Возможно, что удивительно, музыка оставалась до самого последнего времени одной из «золушек» современной науки, чем-то слишком тривиальным, чтобы настоящие ученые пачкали об нее руки, — «эволюционным чизкейком», как выразился лингвист Стивен Пинкер. И все же, как эволюционные биологи никогда не устанут указывать, то, на что вид готов тратить так много времени — и денег! — не может быть тривиальным побочным продуктом. Всякий раз, когда животные вкладывают столько времени и усилий во что-то, это обычно происходит потому, что это имеет фундаментальное биологическое значение.

Одно из предположений — первоначально выдвинутое самим Дарвином — заключается в том, что музыка является формой сексуальной рекламы, примерно так же, как пение функционирует у птиц. Иначе, можно спросить, почему чистая изобретательность композиции или музыкальное мастерство играют такую огромную роль в нашем восприятии музыки? Тот факт, что вы можете исполнить сложную мелодию пальцами или языком, очевидно, демонстрирует качество ваших генов потенциальному партнеру. Это кажется очень правдоподобным.

Половой отбор, как указывал Дарвин почти 140 лет назад в одной из своих других великих книг, «Происхождение человека и половой отбор», является необычайно мощной силой в эволюции, способной подхватить самые тривиальные черты и преувеличить их до такой степени, что они фактически становятся вредными для тех, кто ими обладает, — по крайней мере, с точки зрения ежедневного выживания. Хвост павлина утяжеляет его при полете и, таким образом, подвергает его значительно большему риску быть пойманным хищником. Выплата наступает за счет большего успеха в брачной гонке. По сути, самцы говорят: Смотрите на меня — я так хорош, что могу обременить себя всем этим и все равно перехитрить хищников! Самцы с яркими хвостами и большим количеством «глазков» добиваются гораздо большего успеха в деле привлечения самок павлина. Это лишь один из многих хорошо изученных примеров из животного мира.

И есть определенное количество доказательств, подтверждающих предположение, что музыка выполняет эту функцию и для нас, не в последнюю очередь очевидная сексуальная привлекательность поп-звезд. Эволюционный психолог Джеффри Миллер обнаружил, что джазовые музыканты, поп-музыканты и классические композиторы наиболее продуктивны в период своей сексуальной активности. И, конечно, не случайно, что усилия Вивальди так усердно направлялись в пользу молодых дам венецианского приюта Ospedale della Pietà — многие из которых находили богатых мужей благодаря навыкам, продемонстрированным на концертах, которые они исполняли под его руководством.

Чтобы проверить гипотезу Миллера более точно, один из моих студентов, Костас Каскатис, изучил продуктивность классических европейских композиторов XIX века — от Бетховена до Малера — и рок-звезд эпохи 1960-х годов. Он обнаружил, что количество новых произведений, которые они сочиняли, резко падало после того, как они вступали в брак, но затем снова возрастало, как только они расставались или разводились и снова начинали искать нового партнера. И как только они находили кого-то нового… да, оно снова падало.