Птицы делают это особенно очевидным: реальная проблема заключается в прочных, устойчивых и долгосрочных парных связях. Птицы, спаривающиеся моногамно, делятся на два совершенно разных типа. Есть те, кто, как многие обычные садовые птицы, например, малиновки и синицы, выбирают нового партнера каждый брачный сезон. Но есть и многие другие, такие как многие хищные птицы, совы и большинство семейств врановых и попугаев, которые спариваются на всю жизнь. И именно у этой второй группы мозг самый большой среди всех птиц, значительно больше, чем у тех, кто моногамен лишь сезонно, и это верно даже при контроле различий в образе жизни, диете и размере тела.

Среди млекопитающих моногамия встречается гораздо реже (лишь около пяти процентов млекопитающих спариваются моногамно), но и здесь те виды, которые это делают, включая многие виды семейства псовых (собаки, волки, лисы) и таких антилоп, как маленькая антилопа-кликспрингер и крошечный дикдик, имеют больший мозг, чем те, кто живет в более крупных социальных группах, где спаривание происходит беспорядочно.

Биологи, вероятно, не так уж сильно восхищались бы наличием большого мозга, если бы не тот факт, что мозговая ткань чрезвычайно дорога в росте и поддержании — дороже нее только сердце, печень и кишечник. Эволюция большего мозга — это, таким образом, отнюдь не пустяковое дело в эволюционном плане. И, учитывая, что делает мозг, это наводит на мысль, что что-то в моногамных парных отношениях требует значительно больших когнитивных усилий, чем жизнь в больших анонимных стаях береговых птиц или стадах оленей и равнинных антилоп. Так что же делает моногамные пары такими когнитивно требовательными?

Одна из вероятных причин заключается в том, что пожизненная моногамия сопряжена с огромными рисками. Плохой выбор партнера — того, кто бесплоден, ленив в воспитании потомства или склонен к изменам, — рискует поставить под угрозу ваш вклад в генофонд вида. Поскольку, с биологической точки зрения, в этом и заключается смысл жизни, нетрудно понять, что существуют огромные эволюционные преимущества в том, чтобы заплатить цену за наличие достаточно большого мозга, который позволит вам распознать признаки плохой перспективы, когда вы их увидите. Таким образом, вы сможете избежать множества неприятностей и добиться большего успеха в эволюционной гонке.

Но есть и другой аспект моногамии, который может быть не менее важным: это ваша способность координировать свое поведение с поведением партнера. Рассмотрим случай со средней садовой певчей птицей. Процесс выбора партнера завершен, самка отложила яйца, и теперь наступает самая сложная часть — долгая задача сидеть на гнезде, пока яйца высиживаются, и кормить появившихся птенцов. Теперь, если бы один из партнеров проводил весь свой день в птичьем эквиваленте паба, его пара вскоре оказалась бы перед неприятным выбором: либо бросить яйца остывать и подвергаться опасности хищничества, чтобы пойти покормиться, либо остаться на гнезде и умереть от голода. Для маленькой птицы, которой необходимо съедать пищу, равную ее собственному весу, каждый день, чтобы просто выжить, это не такая уж простая проблема. Короче говоря, вам нужен партнер, который достаточно умен, чтобы понять, в чем заключаются ваши потребности, и когда ему следует вернуться и взять на себя свою долю обязанностей по уходу за гнездом.

Возможно, именно необходимость учитывать перспективу вашего партнера делает моногамию такой когнитивно требовательной. Наш собственный жизненный опыт подсказывает нам, что удержание отношений на правильном пути на протяжении многих лет — это очень деликатное дело, требующее множества сложных маневров, чтобы предвидеть и отражать все потенциальные источники разногласий. Или, когда они появляются неожиданно и мы не замечаем их, пока они не ударят по нам, это способность найти способ наладить отношения и восстановить равновесие.

Поэтому, когда вы в отчаянии пытаетесь понять, почему ваш супруг снова повел себя так плохо, утешайте себя мыслью, что эволюция благословила вас одним из своих величайших творений — мозгом, способным найти выход даже из самой безвыходной ситуации. После этого всё пойдет как по маслу. Даже скромные птицы на вашем садовом столе могут с этим справиться.

Подумайте об этом: у вас есть два родителя, каждый из которых предоставляет вам один набор генов, полный набор для всего, что в вас есть. Но вы не являетесь просто случайной смесью пятьдесят на пятьть от каждого из них. В большинстве черт вы, как правило, похожи на одного или другого, так что в целом вы становитесь своего рода мозаикой: нос вашей матери, подбородок вашего отца, а может быть, даже волосы вашего деда из-за причудливого возврата к более ранним поколениям. Все это довольно хорошо изучено, в основном благодаря новаторским усилиям неутомимого ученого-монаха Грегора Менделя в 1850-х годах, основоположника современной генетики.

Теперь можно было бы ожидать, что вы будете случайной мозаикой черт, унаследованных от двух ваших родителей, и что они будут варьироваться у разных людей: половина населения унаследует определенную черту от отцов, а остальная часть — от матерей. Кажется, что это не так. Вместо этого выясняется, что некоторые части всегда наследуются от матери, а другие части всегда наследуются от отца. Гены, похоже, знают, откуда они пришли, и какие из них должны быть «выключены» (или «замолчаны», как говорят в технической терминологии).

Сюрприз заключается в том, что происходит в вашем мозге. В экспериментальном исследовании естественных генетических дефицитов у крыс Барри Кеверн и его коллеги из Кембриджского университета обнаружили, что животные без материнских хромосом имели недостаточно развитую неокортекс (новую кору), тогда как у животных без отцовских хромосом была недостаточно развита лимбическая система. Этот процесс, при котором один набор генов всегда «замолчан», известен как «геномный импринтинг». Хотя вовлеченные механизмы еще не до конца изучены, кажется, что, по сути, отдельные гены «знают», были ли они отцовскими или материнскими.

Это открытие довольно хорошо согласуется с другим недавним исследованием. Роб Бартон из Даремского университета и его коллеги показали, что у широкого спектра видов приматов размер неокортекса вида лучше всего коррелирует с количеством самок в группе, тогда как размер лимбической системы (части механизма эмоциональной реакции) лучше коррелирует с количеством самцов в группе. Поскольку количество самок, которое вид может поддерживать в типичной группе, в основном отражает социальные навыки самок, это имеет смысл, потому что неокортекс связан с социальными навыками. С другой стороны, у большинства видов приматов отношения между самцами в большей степени основаны на конкуренции за доминирование (что позволяет самцам добиваться успеха в брачной игре), и это, по понятным причинам, гораздо больше связано с готовностью самцов к драке.

Тот факт, что геномный импринтинг устроен именно таким образом, интригует. У большинства видов приматов ключом к репродуктивному успеху самки является поддержка, которую она получает от «сестринства». Чтобы женские социальные отношения работали, им необходимо уметь ориентироваться в сложном социальном мире. Анализ более чем трех десятилетий семейных историй популяции бабуинов в национальном парке Амбосели в Кении показал, что социально наиболее успешные самки также имеют наибольшее количество выжившего потомства к концу своей жизни.

Но для самцов вопрос гораздо меньше связан с социальными навыками, чем с готовностью продолжать жестокую драку. Теперь любой разумный индивидуум, вовлеченный в драку, быстро поймет, что благоразумие неизменно является лучшей частью доблести, и с достоинством отступит, чтобы жить (и, возможно, сражаться) в другой день. Но в брачной игре те, кто отступает с поля боя, не получают девушку. Поэтому механизм, который мешает самцам слишком много думать и позволяет «красной пелене» взять верх, обычно работает лучше. Может существовать риск травмы или даже смерти, но в игре, где победитель получает всё, нет смысла быть вторым. Маленький неокортекс и большая лимбическая система — это именно то, что вам нужно. Если вам приходится сражаться, чтобы выжить, лучше сначала укусить, а потом подумать.