Последняя проблема заключается в том, как работают адвокаты. Грубая правда в том, что адвокаты существуют не для того, чтобы докопаться до истины, а для того, чтобы получить наилучшую возможную сделку для своих клиентов, правы они или нет. Это означает, что они всегда будут стараться быть как можно более экономными с правдой. Они рассказчики, стремящиеся убедить присяжных увидеть мир с их точки зрения. В нашей правовой системе присяжные пассивны и просто должны слушать: они не могут самостоятельно проверять доказательства или подвергать сомнению интерпретации фактов адвокатами (упаси Боже, милорд…). На мой взгляд, именно поэтому ошибки правосудия, относительно говоря, так распространены.

Последняя проблема — это сами присяжные. Даже оказавшись в комнате для совещаний, это не двенадцать независимо мыслящих людей, пытающихся оценить все факты. Большинство присяжных на самом деле являются присяжными одного или двух человек. Один или два очень напористых или высокообразованных человека часто могут склонить чашу весов присяжных силой личности или своей собственной компетентностью в аргументации дел. Это снова наша эволюционно отточенная психология: лучшее для сообществ на равнинах — если все делают одно и то же, поэтому несколько хороших лидеров и много овец — идеальное решение. Нет места для большевистских индивидуалистов, которые задают слишком много вопросов. Это реальная проблема.

Каков ответ? Мое предложение заключалось бы в профессиональных присяжных: мужчинах и женщинах, которые квалифицированы для понимания сложностей современной криминалистики и сложных аргументов, и которым платят за работу в составе присяжных. Адвокатам это не понравится, это точно: они не смогут так легко их запутать. Но мы можем получить меньше ошибок правосудия.

Вопрос о том, что отличает нас от других животных, вероятно, волновал нас столько же, сколько существует наш вид. Это непростой вопрос, особенно учитывая, что современная молекулярная генетика неумолимо сокращает эту дистанцию, мало заботясь о человеческом самолюбии. Однако есть одна область, где мы, похоже, все еще стоим особняком, — это наш разум. Человеческая культура является одним из величайших эволюционных достижений. Наша способность к культуре отчасти опирается на нашу почти уникальную способность к интроспечии, к размышлению о собственных чувствах и убеждениях и, в особенности, о чувствах и убеждениях других людей.

Эта способность размышлять о состоянии разума других людей развивается у детей примерно в возрасте четырех-пяти лет, когда, говоря языком психологов, они обретают «теорию разума» (theory of mind). Трех-четырехлетний ребенок — искусный этолог: он умеет манипулировать другими. Если его спросить, кто съел шоколад из холодильника, он с таким убедительным видом заявит, что это был маленький зеленый гоблин с соседней улицы, перепрыгнувший через подоконник, что у взрослого есть все шансы ему поверить. Но он на самом деле не понимает, почему эта уловка срабатывает, и уж точно не осознает, что шоколад, размазанный вокруг его рта, выдает его с головой. Но с появлением «теории разума» в его ментальном арсенале он понимает, как манипулировать убеждениями других людей о мире. Теперь он может эффективно лгать. Внезапно он становится психологом — он способен читать разум, стоящий за поведением.

Эта способность к «теории разума» стала тем великим Рубиконом, который отделяет нас от остального животного царства. Животные застряли в ментальном мире трехлетнего ребенка. Но вопрос о том, разделяют ли другие виды эту способность с нами, продолжает интриговать тех, кто изучает поведение животных. Обладают ли человекообразные обезьяны, наши ближайшие генетические родственники, этой уникальной чертой? А как насчет дельфинов или слонов? Проблема, которая всегда мешала этой области, заключалась в том, как разработать эксперимент, который однозначно сказал бы нам, разделяют ли животные эту черту с нами. Это не так просто, как может показаться.

Однако новый подход к этой проблеме был разработан двумя психологами из Сент-Эндрюсского университета. Эрика Картмилл и Дик Берн решили позволить обезьянам рассказать об этом по-своему. Вместо того чтобы заставлять обезьян выполнять эксперименты, требующие неестественного для них поведения (например, указывать, где спрятана награда), они задались вопросом, могут ли обезьяны показать, что они понимают состояние разума настолько хорошо, чтобы сигнализировать об этом своим поведением. Они использовали фрустрацию от недостижения цели, чтобы вызвать реакцию у орангутанов.

Эксперимент был элегантно прост. Они предлагали орангутанам возможность попросить еду у экспериментатора, держащего две миски: в одной была желанная еда, например бананы, в другой — нежеланная, например лук-порей. Когда орангутан просил еду, в одном случае он получал всю желанную еду, в другом — всю нежеланную, а в третьем — половину желанной. Затем экспериментаторы ждали, что сделают орангутаны. Они рассуждали так: если орангутан думает, что экспериментатор неправильно понял его просьбу, он попробует ряд новых жестов, чтобы заставить экспериментатора понять. Но если он получит половину желанной еды, он повторит те же самые жесты, исходя из логики, что то, что частично сработало в первый раз, должно сработать снова, чтобы получить остальное. И именно это они и обнаружили.

Это, пожалуй, самое близкое, к чему мы подошли в демонстрации того, что обезьяны могут понимать чужой разум. Если нам и нужно провести Рубикон, то он помещает человекообразных обезьян на нашу сторону забора. Они все еще не в той же лиге, что и взрослые люди, так что писать художественную литературу они не будут. Но тем не менее, как и мы, они могут представить, что мир может быть иным, чем он есть. А задавать этот вопрос, в конце концов, и есть основа науки. Все остальные так плотно прижаты носом к жерновам жизни, что даже не могут допустить подобную мысль.

Мы, люди, от природы склонны приписывать разум другим животным. Это просто следствие того факта, что «разговор о разуме» так глубоко укоренился в нашем повседневном мышлении. Философ Дэниел Деннет назвал это «интенциональной установкой» (intentional stance) — тенденцией предполагать, что у других индивидов есть разум, подобный нашему, который позволяет нам (интуитивно, если не явно) размышлять о содержании наших собственных состояний разума. Но какой именно разум есть у животных и как он соотносится с нашим?

Психологи потратили последнее столетие или около того на детальное исследование разума. В ходе этого мы узнали многое о памяти и обучении, о том, как животные решают проблемы или находят путь через лабиринты. И груз всех этих усилий, похоже, сводится к тому, что большинство животных в плане этих базовых когнитивных процессов примерно одинаковы.

Я думаю, мы должны быть немного недовольны таким выводом. Это все равно что получить подробную сводку обо всех кирпичах, растворе, шифере, дереве и окнах, из которых состоит дом, но без единого слова о том, как выглядит само здание или зачем оно там стоит. Или получить детальный отчет обо всех деталях под капотом автомобиля, но ни слова о том, как они функционируют, чтобы двигать машину по дороге, или зачем кому-то вообще это может понадобиться. Для меня это отдает чем-то вроде коллекционирования номеров поездов — бесконечного составления списков без попытки понять, для чего поезда на самом деле нужны.

На самом деле есть основания полагать, что по крайней мере некоторые обезьяны и человекообразные обезьяны немного отличаются от рядовых млекопитающих и птиц. Именно их способность справляться с социальной сложностью выделяет их, и это, по-видимому, зависит от особого вида познания, который стал известен как «социальное познание». Обезьяны и человекообразные обезьяны, похоже, отличаются от других животных внутренней сложностью своих социальных отношений. Важным здесь является не то, что они могут выполнять определенные виды поведения, недоступные другим, а скорее то, как они это делают.