Приматы демонстрируют формы поведения, которые уникальны и не встречаются у других неприматных видов, как, например, показало исследование Дика Бирна и Энди Уайтена о «тактическом обмане». Важный момент, похоже, заключается в том, что они способны понимать, как их действия будут неверно истолкованы другим индивидом, и таким образом заставят этого индивида вести себя выгодным для актора образом.

Идея о том, что обезьяны и человекообразные обезьяны «читают разум» (как это делают люди), а не просто поведение (как, кажется, делают все остальные виды), со временем несколько поблекла. Просто нет доказательств того, что какие-либо приматы, кроме людей, обладают обобщенной способностью в этом отношении. Действительно, единственные доказательства какого-либо «чтения разума» у нечеловеческих существ исходят от человекообразных обезьян. И даже эти доказательства не являются однозначными. Хотя существует множество экспериментальных данных, показывающих, что шимпанзе могут понимать перспективу другого индивида, доказательства того, что у них есть полноценная «теория разума», более неоднозначны. Одно исследование показало, что шимпанзе проваливают критический тип задачи на «чтение разума» (задачу на «ложное убеждение»), которую маленькие дети проходят с легкостью, в то время как второе исследование показало, что, хотя шимпанзе справляются лучше, чем люди с аутизмом (которые определенно лишены способности читать разум), они показывают результаты лишь на уровне нормальных четырехлетних детей (которые как раз находятся в процессе приобретения этой способности и поэтому владеют ею несовершенно). Именно эта двусмысленность и побудила Картмилл и Бирна попробовать другой подход с их орангутанами.

Несмотря на это, в социальных отношениях обезьян и человекообразных обезьян есть что-то очень интенсивное и личное, что выделяет их как совершенно отличные от тех видов отношений, которые демонстрируют другие виды. Насколько я могу судить, единственным реальным исключением в этом отношении, похоже, являются домашние собаки, которых, по-видимому, специально разводили для демонстрации того же вида интенсивной социальной привязанности, что и у приматов. Является ли способность собак вести себя таким образом лишь поверхностной поведенческой аналогией способностей обезьян или они производят эти поведенческие эффекты, используя те же базовые психологические механизмы, еще предстоит выяснить.

Тем не менее, эти способности к «чтению разума», похоже, дают нам некоторое представление о том, в чем именно заключаются различия между людьми и другими животными. Интенциональность — это способность размышлять о содержании своего разума, что отражается в использовании таких глаголов, как предполагать, думать, задаваться вопросом (не… ли), верить и т. д. Способность использовать эти слова определяет интенциональность первого порядка: такое животное способно знать свой собственный разум. Большинство млекопитающих и птиц, вероятно, попадают в эту категорию.

Более интересны те случаи, когда индивид способен размышлять о состоянии разума кого-то другого: Я предполагаю, что вы верите… Эта способность определяет более высокий уровень интенциональности, условно называемый вторым порядком. Это эквивалентно стадии, которую дети достигают примерно в возрасте пяти лет, когда они впервые обретают «теорию разума». Еще более интересно то, может ли эта последовательность быть рефлексивно расширена до еще более высоких порядков. Мы экспериментально показали, что нормальные взрослые люди могут без проблем достигать пятого порядка интенциональности, но что это представляет собой реальный верхний предел для большинства людей. Пятый порядок эквивалентен способности сказать: Я предполагаю [1], что вы верите [2], что я хочу [3], чтобы вы думали [4], что я намерен… [5] (с последовательными порядками интенциональности, отмеченными в квадратных скобках).

Иерархическая природа интенциональности предоставляет нам естественную метрику для оценки социально-когнитивных способностей видов. Если люди имеют предел на пятом порядке интенциональности, шимпанзе (и, возможно, другие человекообразные обезьяны) — на втором, а обезьяны — на первом, то оказывается, что эти способности являются линейной функцией относительного размера лобной доли мозга (и только лобной доли). Это интересно по двум причинам. Во-первых, мозг (и в особенности неокортекс, тонкий внешний слой, который является как особенностью млекопитающих, так и местом большинства сложных поведений, которые мы связываем с «мышлением») эволюционировал от задней части (расположение зон зрительной обработки) к передней. Лобная доля особенно связана с теми способностями, которые психологи называют «исполнительными функциями» (в очень грубом выражении, сознательное мышление). Во-вторых, большие неокортексы в целом (и большие лобные доли в частности) являются особенностью приматов, что предполагает, что любые психологические способности, поддерживаемые этими нейронными структурами, скорее всего, будут особенно хорошо представлены среди (если не уникальны для) приматов.

Так каковы же эти способности, которыми обладают обезьяны и человекообразные обезьяны?

На мой взгляд, различаются не столько сами способности у обезьян, человекообразных обезьян и людей, сколько масштаб, в котором каждый вид может использовать эти индивидуальные способности. Эти способности на самом деле являются базовыми для жизни всех млекопитающих и птиц. Минимально они включают способность к причинно-следственному рассуждению, к аналогическому рассуждению, к одновременному запуску двух или более моделей мира и длину времени в будущее, на которую может быть запущена любая такая модель. Когда эти индивидуальные способности собираются вместе в достаточно большом масштабе, «чтение разума» проявляется как эмерджентное свойство. Это выглядит как нечто особенное, и в определенном смысле так оно и есть, но это не какая-то специализированная способность приматов или даже исключительно человеческая способность. Скорее, это способность делать лучше то, что делают все остальные. Короче говоря, различия между различными видами млекопитающих в масштабе от крыс до людей — это просто вопрос того, что можно было бы назвать вычислительными преимуществами масштаба.

Несмотря на это, разум, подаривший нам поэзию, а также современную науку, порой кажется невероятно ограниченным. Один из примеров этого заключается в том, что мы так часто довольствуемся простыми дихотомиями. Мы «за или против», «слева или справа», «за чертой» (в отличие от внутри нее), «друг или враг». И это не только англоговорящие склонны к таким простым взглядам. Как и многие традиционные народы, бушмены сан называют себя Zhu/twasi — что означает «настоящие люди» в отличие от всех остальных.

Что заставило меня задуматься. Кажется, у нас в науке полно таких дихотомий. Возьмем, к примеру, хорошо известные дебаты о природе света. Является ли он действительно волной, как предполагали ньютоновцы, или он состоит из частиц (в форме фотонов), как утверждали квантовые теоретики? Затем были великие дебаты среди геологов девятнадцатого века между «катастрофистами» и «униформистами». Катастрофисты, следуя за влиятельным французским таксономистом бароном Кювье, утверждали, исходя из геологических данных, что драматические изменения в окружающей среде, такие как наводнения и извержения вулканов, приводили к полному вымиранию определенных форм жизни и их последующей замене совершенно новыми. Униформисты, такие как выдающийся британский геолог сэр Чарльз Лайель, который был одним из наставников Дарвина, настаивали на том, что геологическая летопись показывает постепенные изменения с соответствующей постепенной эволюцией форм жизни.