Сопоставимые дебаты происходили и в физиологии. В середине девятнадцатого века физики Томас Юнг и Герман фон Гельмгольц совместно разработали знакомую «трихроматическую теорию» цветового зрения, взгляд, который получил подтверждение после открытия того, что сетчатка глаза содержит всего три типа клеток, реагирующих на цвет, по одному для каждого из «основных» цветов (красный, зеленый и синий), идентифицированных физиками. Однако несколько десятилетий спустя немецкий физиолог Эвальд Геринг разработал так называемую «оппонентную теорию цвета» на основе экспериментов, которые предполагали, что зрительная система воспринимает цвета в терминах дополнительных пар — синий/желтый и красный/зеленый. Что, пожалуй, более интересно, чем сами дихотомии, так это тот факт, что часто ожесточенные дебаты, сопровождавшие их, в конечном итоге разрешались, когда кто-то указывал, что на самом деле правы обе теории. Свет действительно ведет себя и как волна, и как частица в разных ситуациях, и выбор может быть в равной степени вопросом аналитического удобства, как и лежащей в основе реальности. Точно так же эволюция действительно протекает с разной скоростью в разное время. Извержения вулканов или падения комет действительно форсируют темп, вызывая массовые вымирания, но в другое время эволюция протекает в более размеренном темпе с постоянным оборотом мутаций. А две теории цветового зрения, как оказалось, применяются на разных уровнях внутри зрительной системы: сетчатка анализирует свет согласно трехцветной теории, но зрительная кора делает это согласно четырехцветной версии.

И эти примеры не являются необычными. То, как млекопитающие воспринимают звук, долгое время служило основой для ожесточенных споров между сторонниками «местной» и «частотной» теорий. Одна группа утверждала, что высота звука определяется тем, как далеко по органу Корти поднимаются вибрации, передаваемые улиткой; их оппоненты утверждали, что именно частота, с которой вибрирует сам орган, определяет высоту тона. На самом деле правы обе теории: по хорошим физическим причинам низкочастотные звуки анализируются на основе частоты, в то время как высокочастотные анализируются на основе местной теории.

У нас были даже такого рода споры в математике. В 1764 году преподобный Томас Байес, английский пресвитерианский священник и член Королевского общества, опубликовал посмертную статью, в которой набросал теорию вероятности, основанную на уверенности. Это была элегантно простая теория, основанная на одной математической теореме, которую можно было применить в любых обстоятельствах. Но более поздние математики отшатнулись от его идей, предпочитая что-то более прочно укорененное в наблюдаемых фактах: они утверждали, что вероятность лучше определять как нечто, связанное с частотой, с которой происходят события (например, подбрасывания монеты). Томас Байес и его теорема канули в Лету. Но последний смех оказался за Байесом: оказалось, что частотная теория вероятности на самом деле является лишь частным случаем его теоремы об уверенности.

Затем есть эта старая заезженная тема «природа против воспитания» (nature versus nurture), которая возвращается с такой монотонной регулярностью, что почти может считаться законом природы самой по себе. И каждый раз, когда она возвращается, она разрешается абсолютно одинаково. В 1940-х годах «природа против воспитания» была в центре дебатов о наследовании IQ; позже, в 1950-х, она всплыла в этологии в дебатах о природе инстинктов; затем в 1970-х она всплыла в еще более ожесточенной, но не менее запутанной полемике, разгоревшейся вокруг социобиологии. И она снова всплыла в 1990-х с появлением эволюционной психологии и вполне предсказуемой реакцией на нее со стороны социальных наук и частей мейнстримной психологии. И каждый раз кто-то в конце концов замечал, что мы не можем разделить генетические и экологические влияния в развитии организмов таким простым образом, даже если, подобно волнам и частицам в свете, иногда удобно говорить об одном в ущерб другому.

Наша проблема в том, что нашему разуму просто не хватает интеллектуальной емкости для работы с континуумами, особенно если эти континуумы включают взаимодействие нескольких переменных, действующих вдоль разных измерений. Мы чувствуем себя наиболее комфортно с простыми дихотомиями, потому что они избавляют нас от необходимости думать. Хотя эволюция, без сомнения, предоставила нам удовлетворительное эмпирическое правило для выживания в повседневной жизни, мышление дихотомиями становится все более неудовлетворительным для обработки сложностей, лежащих в основе, которые и являются настоящей сутью науки. Знание, как кажется, постоянно находится под угрозой из-за наших собственных внутренних ограничений.

Что ж, я все еще жду, когда какой-нибудь предприимчивый химик возродит флогистонную теорию горения Джозефа Пристли, показав, что она является дополнением к кислородной теории, которую мы обязаны его заклятому сопернику, французу Антуану Лавуазье. Лавуазье, который в итоге оказался на гильотине за то, что был одним из сборщиков налогов Людовика XVI, утверждал, что вещи горят, потребляя кислород из воздуха, тогда как Пристли (и почти все остальные в то время) утверждали, что при горении вещи выделяют вещество, называемое флогистоном. Лавуазье использовал свои навыки бухгалтера, чтобы показать, что вещи становятся тяжелее, а не легче, когда они сгорают, и поэтому должны были что-то поглотить, а не отдать, тем самым проложив путь для современной атомной теории химии. Конечно, это вряд ли когда-либо произойдет; тем не менее, нельзя не задаться вопросом, мог ли такой великий химик, как Пристли, быть совершенно неправым…

И вот еще один пример нашей порой удручающей неспособности как следует все обдумать. Несколько лет назад, во времена, предшествовавшие электронной почте, в мой понедельник почтальон принес большой коричневый конверт. К моему удивлению, в нем содержалась просьба принять участие в цепном письме. «Не высылайте денег!» — говорилось в нем. Просто разошлите копии этого сообщения пяти другим друзьям и коллегам в течение четырех дней и попросите их сделать то же самое. «Если вы этого не сделаете, — зловеще продолжалось далее, — вас постигнет неудача». Вот и все.

Что ж, будучи неисправимым эмпириком старой закалки, я, конечно, был склонен выбросить его в мусорную корзину. То, что я этого не сделал, было лишь потому, что вместе с письмом шла накопленная переписка, которая последовательно передавалась по цепочке от ее отправной точки в США. Из любопытства я начал ее читать.

Что делало эти письма такими интересными (каждое, кстати, от профессионального ученого), так это то, что все они отчаянно пытались предотвратить клеймение отправителя как суеверного. «Джим, ты же знаешь, я не верю в эту ерунду, — умолял один, — но я все равно отправляю это тебе, потому что…» Или: «С самого детства я просто ненавидел эти цепные письма и отказывался их пересылать. Но я отправляю тебе это, потому что…»

И что же имело решающее значение? Очень просто: угроза неудачи. Каждое письмо заканчивалось мольбой о понимании: «У меня на рассмотрении заявка на грант, и я не могу позволить себе рискнуть…» или «На следующей неделе у меня собеседование на работу, и с учетом состояния рынка труда прямо сейчас…»

Итак, улыбаясь про себя с едва уловимым снисходительным видом превосходства, я положил пачку обратно в конверт и бросил ее в мусорную корзину. Впереди у меня была напряженная неделя вдали от дома, с конференцией, которую нужно было организовать на следующий день, и обычными кризисами учебного семестра на горизонте.