Учитывая трудности, с которыми мы сталкиваемся при определении того, являются ли люди моногамными или промискуитетными, возможно, проблема заключается не столько в том, что все человеческие самцы должны иметь высокий уровень вазопрессина (и, следовательно, быть моногамными), сколько в том, что между самцами существуют различия, которые могут коррелировать с промискуитетным поведением. Хассе Валум из Каролинского института в Стокгольме и его коллеги использовали большую выборку из 552 шведских близнецов, чтобы изучить взаимосвязь между генами рецепторов вазопрессина и стабильностью брака у мужчин. Они проверили ряд генов в области, кодирующей рецептор вазопрессина. Они обнаружили, что один конкретный генетический локус, RS3, значительно варьировался в зависимости от оценки мужчины по шкале привязанности к партнеру, которая измеряла их приверженность отношениям. И из одиннадцати различных вариантов гена, встречающихся в этом локусе, один конкретный (аллель 334) показал наиболее сильный эффект.

Мужчины, имевшие одну или две копии аллеля 334 (другими словами, копию, унаследованную от одного или обоих родителей), набирали более низкие баллы по шкале привязанности к партнеру, чем мужчины, имевшие две копии любого из других десяти аллелей. Они также с большей вероятностью просто жили с партнершей, а не состояли с ней в браке, что говорит о сниженной приверженности. Одна треть (тридцать три процента) мужчин с двумя копиями 334 сообщили, что они испытывали семейный стресс в прошлом году, по сравнению с шестнадцатью процентами мужчин с одной копией 334 и пятнадцатью процентами мужчин, у которых вообще не было аллеля 334. И все это несмотря на тот факт, что все мужчины в выборке жили со своей партнершей в стабильных отношениях не менее пяти лет и имели с ней как минимум одного ребенка.

В шведской выборке около четырех процентов мужчин имели две копии аллеля 334, а тридцать шесть процентов — одну копию, оставляя почти две трети мужчин без копий этого аллеля, что делает их хорошей ставкой на преданного, моногамного партнера. Итак, хотя число законченных подлецов (тех, у кого двойная доза этого проблемного гена) кажется очень небольшим, около трети мужчин, похоже, представляют собой рискованную ставку. Аналогичное соотношение было обнаружено в очень крупном опросе, проведенном в Квебеке Даниэлем Перюссом: он обнаружил, что около трети мужчин в Квебеке были привычно промискуитетны, а около двух третей — привычно моногамны (по крайней мере, пока они находились в стабильных отношениях).

В случае с Квебеком мне удалось показать, что хотя промискуитетные мужчины как индивидуумы за всю жизнь производили бы больше потомства, чем моногамные мужчины (исходя из частоты совокуплений и вероятности зачатия при каждом конкретном совокуплении), относительная разница в темпах зачатия между двумя типами мужчин точно уравновешивала их соответствующие частоты в популяции. Это предполагает, что моногамия против промискуитета представляет собой сбалансированный эволюционный полиморфизм, при котором пропорции двух стратегий удерживаются в приблизительном равновесии на протяжении поколений за счет затрат и выгод от следования различным стратегиям.

Хотя и возникает соблазн интерпретировать эти результаты так, будто вазопрессин является мужским «геном моногамии», это почти наверняка не так — не в последнюю очередь потому, что генетика жизни редко бывает столь простой. Поведение часто является результатом предрасположенностей, заложенных генами, а не прямым следствием самих генов. Поэтому было интересно увидеть в недавнем исследовании, проведенном Домиником Джонсоном (ныне в Эдинбургском университете) и его коллегами, что самцы, имевшие ген RS3, были склонны реагировать агрессивно, когда попадали в угрожающую ситуацию. Казалось, что ген RS3 просто заставляет мужчин быстрее выходить из себя в ответ на что-то столь же простое, как фрустрация. Таким образом, мужчины с аллелем 334 не являются генетически промискуитетными: скорее, они просто не думают, прежде чем действовать.

Итак, девушки, все это, похоже, предполагает, что существует примерно шесть шансов из десяти выбрать надежного партнера, если вы выбираете наугад из популяции. Что довольно сильно наводит на мысль, что старый трюк с окурком может быть умным способом выбора партнера. Предложите ему сигарету, и, как только он закончит, отнесите окурок в генетическую лабораторию, где теперь смогут выжать образец его ДНК из пятен слюны и просканировать его на наличие аллеля 334 в локусе гена RS3. Не очень хорошо, если результат будет положительным. Очень плохо, если он будет двойным положительным.

В 1906 году в Бронксском зоопарке Нью-Йорка африканского пигмея выставили в клетке по соседству с гориллами. Это зрелище привлекало огромные толпы. К сожалению, Ота Бенга, так звали этого пигмея, покончил с собой в Вирджинии пару лет спустя после освобождения, не сумев справиться ни с жизнью, которая ожидала его в Америке, ни с тем фактом, что он был полностью отрезан от своего дома в Конго непреодолимым для его скудных средств морским путешествием. Сегодня мы расценили бы весь этот эпизод как недопустимое нарушение гражданских прав, как пример бессмысленной жестокости и расизма.

Наша современная готовность предоставлять равные права независимо от расы отражает убеждение в том, что мы все принадлежим к одному «виду». И мы верим в это, потому что все мы, независимо от расы, обладаем определенными чертами (в частности, способностью к морали), которые делают нас всех людьми. Но как так получается, что мы наделяем этими правами других? Что заставляет нас думать, что мы должны это делать? И где мы должны провести черту? Это колючие вопросы, которые веками мучили философов, но теперь на них, возможно, удастся ответить благодаря открытиям в области нейробиологии.

Тот самый выдающийся представитель эдинбургского Просвещения XVIII века Дэвид Юм утверждал, что мораль — это в основном вопрос эмоций: наши инстинктивные реакции, по мнению великого мыслителя, управляют нашими решениями о том, как мы и другие должны себя вести. Симпатия и эмпатия играют значительную роль. Но его не менее великий немецкий современник Иммануил Кант возражал против того, что он считал совершенно неудовлетворительным способом организации жизни: наши моральные чувства, настаивал он с не меньшим упорством, являются продуктом рационального мышления, когда мы взвешиваем все за и против альтернативных действий.

Рационалистский взгляд Канта одержал верх в XIX веке, в основном благодаря утилитарным теориям Иеремии Бентама и Джона Стюарта Милля, которые утверждали, что правильным поступком является тот, который приносит наибольшее благо наибольшему числу людей, — взгляд, лежащий в основе большей части современного законотворчества. Последующие поколения философов продолжали спорить о достоинствах обеих точек зрения.

Однако недавние достижения в области нейропсихологии, похоже, твердо встают на сторону здравого шотландского смысла. Одно из таких открытий о том, как мы выносим моральные суждения, было сделано в ходе элегантно простой серии экспериментов Джонатана Хайдта и его коллег из Университета Вирджинии. Они просили испытуемых выносить суждения о морально сомнительном поведении, но одни делали это, находясь несколько ближе, чем им бы того хотелось, к вонючему туалету или грязному столу, а другие — в более благоухающей обстановке. Первая группа выносила гораздо более суровые суждения, чем вторая, что говорит о том, что их суждения зависели от их эмоционального состояния.