Одной из классических дилемм, используемых в исследованиях морали, является так называемая «проблема вагонетки». Она звучит так. Представьте, что вы ведете железнодорожную вагонетку, приближающуюся к стрелке. Вы понимаете, что ваш путь ведет по рельсам, на которых пять рабочих ремонтируют путь, не подозревая о вашем приближении. Но есть переключатель, который вы можете нажать, чтобы перевести стрелку и направить вагонетку по другому пути, где работает всего один человек. Нажмете ли вы на переключатель? Большинство людей скажут «да», на том основании, что одна гарантированная смерть лучше, чем пять, и это кантовский рациональный ответ, основанный на утилитарном взгляде, что наши действия должны максимизировать наибольшее благо.

Но теперь представьте, что вы не ведете вагонетку, а стоите на мосту над железнодорожными путями. Рядом с вами стоит гигантских размеров мужчина, который способен остановить вагонетку на месте, если вы сбросите его с моста на рельсы, тем самым спасая пятерых рабочих ценой жизни этого одного несчастного жертвы. Теперь большинство людей колеблются и не решаются действовать, чтобы спасти пятерых, хотя утилитарная ценность остается точно такой же: один человек умирает, чтобы спасти пятерых. В большинстве таких случаев испытуемые не могут сказать, почему они передумали, но одна из различий, похоже, кроется в тонком различии между случайностью и намерением.

Важную роль намерений подтвердило исследование пациентов, перенесших инсульт, которое показало, что люди с повреждением лобных долей мозга обычно выбирают рациональный утилитарный вариант и сбрасывают своего спутника с моста. Лобные доли обеспечивают одну из областей мозга, где мы оцениваем намеренное поведение.

Важность интенциональности (намеренности) была недавно подтверждена Марком Хаузером из Гарварда и Ребеккой Сакс из Массачусетского технологического института: они обнаружили, что, когда испытуемые обрабатывают моральные дилеммы, подобные проблеме вагонетки, области мозга, которые особенно вовлечены в оценку интенциональности (такие как правое височно-теменное соединение, расположенное прямо за вашим правым ухом), становятся особенно активными. Наше понимание намерений неразрывно связано с нашей способностью к эмпатии по отношению к другим.

Последний кусочек пазла добавили Мин Хсу и его коллеги из Калифорнийского технологического института в Пасадене. В недавнем исследовании нейровизуализации они заставили испытуемых рассмотреть компромисс между справедливостью (эмоциональная реакция на воспринимаемую несправедливость) и эффективностью в моральной дилемме о доставке еды голодающим детям в Уганде. Они обнаружили, что, когда решения основывались на эффективности, в областях мозга, связанных с вознаграждением (в частности, в области, известной как скорлупа), наблюдалась большая нейронная активность, тогда как, когда решения в большей степени зависели от воспринимаемого неравенства, более активными были области, связанные с эмоциональными реакциями на нарушение норм (такие как островковая доля). Что еще более важно, чем сильнее была нейронная реакция в каждой из этих областей, тем более вероятной была соответствующая поведенческая реакция испытуемого. Другими словами, суждения о морали и суждения об утилитарной эффективности принимаются в разных местах мозга и не обязательно вызываются одновременно.

Похоже, что Юм был прав все это время.

Однако, если мораль является просто отражением эмпатии (и/или симпатии), то кажется маловероятным, что нам действительно нужно что-то большее, чем интенциональность второго порядка: достаточно лишь того, чтобы я понимал, что вы что-то чувствуете (или что вы считаете что-то истинным). Но мораль, основанная на этом как на фундаментальном принципе, всегда будет нестабильной: она подвержена риску того, что вы и я будем по-разному считать приемлемое поведение. Я могу думать, что воровать нет ничего плохого, и не смогу сопереживать вашим отчаянным чувствам, обнаружив, что я лишил вас ваших самых драгоценных possessions. Дело не в том, что я не признаю, что вы в отчаянии (или не понимаю, что я чувствовал бы то же самое на вашем месте), просто я считаю, что кража — это совершенно нормально, а вы поднимаете шум на пустом месте. Если вы хотите украсть у меня, это прекрасно… помогите себе. Я, конечно, попытаюсь защитить свое имущество, но мой взгляд на мир таков, что владение — это девять десятых закона, и пусть победит сильнейший.

Если мы хотим, чтобы мораль работала, нам нужна какая-то высшая сила, чтобы оправдать ее. Плечо гражданского закона вполне подойдет как механизм для обеспечения коллективной воли. Но точно так же подойдет и высший моральный принцип — иными словами, вера в неприкосновенный философский принцип или вера в высшую религиозную власть (такую как Бог). Последнее особенно интересно, потому что, если мы распакуем его когнитивную структуру, оно, похоже, будет очень требовательным к нашим способностям к интенциональности. Чтобы религиозная система имела хоть какую-то силу, я должен верить, что вы предполагаете, что существует высшее существо, которое понимает, что вы и я желаем, чтобы что-то произошло (например, божественное вмешательство от нашего имени). Похоже, что нам нужна как минимум четвертая степень интенциональности, чтобы заставить эту систему работать. И это, вероятно, означает, что для того, чтобы продумать все последствия и создать эту систему с самого начала, нужны способности к интенциональности пятого порядка. Иными словами, религия (и, следовательно, моральные системы, как мы их понимаем) зависит от социально-когнитивных способностей, которые находятся на самых пределах того, что люди могут естественным образом сделать.

Значимость этого становится очевидной, если мы вернемся к различиям в социальном познании между обезьянами, человекообразными обезьянами и людьми и соотнесем их с нейроанатомическими различиями между нами. В то время как люди могут достигать пятой степени интенциональности, а человекообразные обезьяны едва справляются со второй, все согласны с тем, что обезьяны застряли очень прочно на первой степени (они не могут представить, что мир когда-либо мог быть иным, чем они его на самом деле воспринимают). Они никогда не смогли бы представить, например, что может существовать параллельный мир, населенный богами и духами, которых мы на самом деле не видим, но которые знают, что мы чувствуем, и могут вмешиваться в наш мир.

На этом этапе в игру вступает важный кусочек нейроанатомического пазла. Если вы построите график зависимости объема стриатной коры (первичной зрительной области мозга) от остальной части неокортекса для всех приматов (включая людей), вы обнаружите, что взаимосвязь между этими двумя компонентами не является линейной: она начинает снижаться примерно при размере мозга человекообразных обезьян. У человекообразных обезьян и людей стриатной коры меньше, чем можно было бы ожидать для их размера мозга. Это может быть связано с тем, что после определенного момента добавление дополнительной зрительной коры не обязательно значительно улучшает первый слой зрительной обработки (который в основном занимается распознаванием образов). Вместо этого, по мере того как объем мозга (или, по крайней мере, объем неокортекса) продолжает расширяться, все больше нейронов становится доступным для областей, расположенных перед стриатной корой (т. е. для тех областей, которые участвуют в придании смысла образам, выделенным на более ранних стадиях зрительной обработки). Важной частью этого, конечно же, являются высокоуровневые исполнительные функции, связанные с лобными долями. Поскольку мозг, по сути, эволюционировал сзади наперед (т. е. увеличение размера мозга в ходе эволюции приматов непропорционально связано с расширением лобных и височных долей), именно те области, которые связаны с передовыми социально-когнитивными функциями, становятся непропорционально доступными, как только размер мозга приматов превышает размер мозга человекообразных обезьян. Действительно, размер мозга человекообразных обезьян, похоже, лежит на критическом нейроанатомическом пороге в этом отношении: он отмечает точку, где нестриатная кора (и особенно лобная кора) начинает становиться непропорционально доступной.