Обратной стороной, конечно — и это не всегда признается — является то, что все это образование, вероятно, было ответственно за почти такое же обезлюдение Хайленда и островов, как и сами «Очистки» (Highland Clearances). Хорошо, в этом случае, по крайней мере, это рассматривалось семьями как хорошая вещь — как выход из изнурительной бедности, как ворота в будущее, которое всегда собиралось быть лучше и устойчивее, чем суровость жизни на земле дома.

Этот энтузиазм по поводу участия в образовательной мечте имел одно важное последствие. И это был интеллектуальный интерес и любопытство в самых корнях общества. Достаточно указать на отца Роберта Бернса, который с тревогой искал образование для своих детей (и насколько менее богатым был бы мир литературы, если бы он этого не сделал!). Это породило то, что стало известно как Эдинбургское Просвещение конца XVIII века, когда философ Дэвид Юм и экономист Адам Смит и их друзья поднялись из скромных начал, чтобы написать некоторые из самых долговечных и влиятельных трудов всех времен. Это породило основополагающие вклады в науку, инженерию и литературу в XIX и начале XX веков — такие имена, как Александр Флеминг, Вальтер Скотт и различные Стефенсоны, прославившиеся железными дорогами и мостами.

Каким-то образом мы утратили это чувство цели. Образование больше не кажется ценным само по себе, как нечто, бросающее вызов уму, возбуждающее и мотивирующее дух исследования. Я не знаю, каков ответ, но я знаю, что если мы не сможем найти ответ довольно быстро, мы идем к глубоким неприятностям. Проблема резюмируется для меня тем фактом, что количество заявок на научные специальности в британских университетах неуклонно снижается в течение большей части десятилетия. Когда я проанализировал цифры по химии и биологии несколько лет назад, спад был настолько крутым, что, если бы он продолжался с той же скоростью, количество абитуриентов по обеим дисциплинам упало бы до нуля к 2030 году.

Но моя настоящая обеспокоенность заключается в следующем. Образование — это не просто техническая подготовка в arcane (тайных) знаниях дисциплины (будь то история, политика или наука). Это тренировка того, как думать и оценивать, как собирать доказательства за и против позиции, как критически подходить к проблеме, не становясь жертвой предрассудков и предвзятости. Это навыки, которые нужны каждому, от управляющего банком до политика, от журналиста до сотрудника местного самоуправления, каждый рабочий день. Но чтобы натренировать эти навыки, необходимо возбудить интерес. И где-то на линии между начальной школой и университетом нам удается подавить это чувство волнения и любознательности. Мы еще горько пожалеем о том дне, когда утратим это из виду.

Несколько лет назад в опросе Gallup, проведенном по заказу BBC, 80 % британцев заявили, что считают науку важной. Это довольно обнадеживает, не так ли? Ну да, за исключением того факта, что, соответственно, 20 % населения придерживались явно более предвзятого взгляда на нашу деятельность. Эта цифра хорошо согласуется со многими другими опросами: как правило, от 5 до 25 % опрошенных выражают негативное отношение к науке.

Кто же все эти «Фома Неверующие»? И действительно ли они имеют значение? На самом деле, я считаю, что имеют — и очень большое. Ведь их положение в обществе часто дает им влияние на нашу будущую историю, которое далеко превосходит их численную долю в электорате.

Как правило, люди, пренебрежительно относящиеся к науке, — это хорошо образованные профессионалы. Обычно они имеют степени в области гуманитарных наук: некоторые являются учителями, некоторые — академическими учеными, другие — членами художественных и литературных сообществ. Что вызывает еще большую тревогу, так это то, что среди них есть и политики. Их объединяет общая антипатия к науке, которая обычно основана на представлении о том, что ученые некультурны и нечувствительны к тонким материям жизни. Недофинансирование искусств по сравнению с наукой рассматривается как симптом этого — наше культурное наследие, по их мнению, размывается и погружается под грубую, алмазно-твердую машину науки.

Это в значительной степени викторианская карикатура на ученых: безумный доктор Франкенштейн, одержимый идеей мирового господства даже ценой собственной жизни; злобное коварство доктора Джекила. Интересно, куда же подевался, хотелось бы спросить, человек эпохи Возрождения — этот интеллектуальный полимат, чьи интересы простирались от музыки и поэзии до астрономии и физики, и чьи достижения и репутация часто основывались в равной степени как на способности сложить изящный сонет, так и на проведении какого-нибудь гениального эксперимента?

Одно кажется очевидным: человек эпохи Возрождения больше не всегда обитает в гуманитарных факультетах. Удивительное количество ученых, как оказывается, обладают скрытыми (а в некоторых случаях и вовсе не скрытыми) талантами. Возьмем, к примеру, Эйнштейна, безусловно, архетипичного ученого. Как и многие математики, он был accomplished музыкантом: он играл на скрипке. Он не был, конечно, Иегуди Менухиным, но не раз выступал со знаменитыми оркестрами. Впрочем, если вы хотите покривить душой насчет Эйнштейна, попробуйте вспомнить Александра Бородина, русского композитора XIX века, которого справедливо считают одним из самых технически новаторских композиторов своего времени. Всю свою трудовую жизнь он зарабатывал на жизнь преподаванием химии.

Кстати о химиках, это напоминает мне о другом великом русском гении, Александре Солженицыне. Получив степень по математике в Ростовском университете, он преподавал физику и химию, прежде чем обратиться к написанию романов, которые сделали его знаменитым. И почему вся слава должна доставаться восточным европейцам, когда в Британии есть свой Чарльз Перси Сноу, который, несмотря на «недостаток» в виде того, что он был исследователем-физиком в Кембридже, а затем научным советником британского правительства, сумел завоевать завидную репутацию романиста в 1940-х и 1950-х годах.

И нам не нужно заглядывать так далеко в прошлое, чтобы найти выдающихся ученых, работающих в литературной и художественной сферах. Многие знают, что астроном Патрик Мур был искусным исполнителем на ксилофоне, для которого он также сочинял музыку.

В литературном плане у нас есть зоолог Джон Трехерн, который после публикации двух успешных книг исторических биографий (одна из них о легендарных американских гангстерах Бонни и Клайде) перешел к написанию нескольких хорошо принятых критикой романов. Его последний роман, Dangerous Precincts, представлял собой историческое исследование церковных интриг и скандалов, действие которого разворачивалось в 1920-х годах. А как насчет Ричарда Фейнмана (автора знаменитой книги «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!»): остроумец, рассказчик, иногда поэт — о, и да, лауреат Нобелевской премии по физике в придачу. Не говоря уже, конечно, о длинном ряду широко признанных писателей-фантастов, от Айзека Азимова до Артура Кларка. А есть еще репродуктивный биолог и телеведущий Роберт Уинстон: в начале своей карьеры он на несколько лет ушел из науки и стал театральным режиссером, завоевав в процессе Национальную премию режиссеров на Эдинбургском фестивале в 1969 году.

Если подумать, даже в моем собственном, неизбежно ограниченном кругу профессиональных знакомых я могу назвать по крайней мере полдюжины ученых, которые регулярно выступают в музыкальных коллективах: двое в камерных оркестрах, один в консорте виол, еще один в ансамбле мадригалистов, а четвертый, кларнетист, постоянно востребован в местных джазовых группах. Трое других зарабатывают фунт-другой как художники или иллюстраторы (один теперь профессионально). И все они умудряются делать это, работая при этом академическими учеными.