Мышь принимает мир таким, какой он есть, но мы можем размышлять о прошлом и предвосхищать будущее, и проводить часы в тревоге и страхе из-за этого. Я завершаю свою защиту.

Давно стало модным оплакивать сохранение латыни и греческого языка в учебных программах некоторых (обычно довольно престижных) школ. Может показаться странным поднимать этот вопрос в контексте книги о науке, но, будучи, вероятно, одним из немногих ученых, которые могут претендовать на уровень A-Level по латыни, я чувствую, что должен встать на ее защиту.

Я не буду останавливаться на внутренней привлекательности латыни как языка, равно как и на том окне, которое ее литература открывает нам в одну из самых могущественных и долговечных культур западного мира — несмотря на тот факт, что ее наследие окрашивает большую часть нашего собственного языка и значительную часть нашей западноевропейской культуры. Я также не буду комментировать тот факт, что значительная часть слов, которые мы используем, имеют латинские корни, так что знание этого якобы «мертвого» языка может помочь нам понять значения слов, которые мы используем каждый день.

Вместо этого позвольте мне сделать небольшое отступление и начать с того выдающегося историка и рассказчика, а в свое время члена колледжа Магдалины в Оксфорде, А. Дж. П. Тейлора. На знаменитой церемонии вручения наград в один из годов в моей сельской грамматической школе он вызвал почти апоплексический удар среди персонала (и не без основания спровоцировал смешки в зале), посоветовав нам игнорировать наши уроки в пользу изучения чего-то действительно полезного. И самое полезное, чему он когда-либо научился, посоветовал он нам своим неповторимым, по-отечески добрым тоном, — это полный список всех султанов Турции.

Теперь, я так и не выучил список турецких султанов, но в возрасте восьми или девяти лет я был обязан выучить стишок о королях и королевах Англии начиная с 1066 года. Для тех из вас, кто его не знает, он очень прост, и вот он:

Теперь, помимо того факта, что я никогда не терялся в дискуссиях о политической истории Англии, его главный вклад в мой интеллектуальный рост заключался, я абсолютно убежден, в тренировке моей памяти.

Все мы, в конечном счете, зависим от нашей памяти в очень многом из того, что мы делаем. Одной лишь интуитивной изобретательности недостаточно для продвижения науки. Как и любая дисциплина, она зависит от того, что в гуманитарных науках иногда называют эрудицией (scholarship), что является просто вежливым способом сказать «способность запоминать вещи». Прорывы в науке, как и во всех формах знания, происходят благодаря способности связывать различные события или вещи новыми способами. Без способности запоминать тонкие детали того, каков мир на самом деле, никакое количество интуиции не позволит даже пресловутому гению из соседнего кабинета породить новую идею полностью независимо от каких-либо запомненных фактов. Даже математики зависят от памяти, чтобы иметь возможность распознать, какой из нескольких возможных способов решения математической задачи является наиболее подходящим.

Недавние достижения в области нейроанатомии кажутся здесь весьма уместными. Современные представления о развитии мозга склоняются к мнению, что нейроны изначально устанавливают связи друг с другом случайным образом и в огромных количествах, но эти связи отсеиваются в процессе, сродни естественному отбору, в течение первых нескольких лет детства. Связи, которые редко используются, увядают и теряются; те, которые используются регулярно, укрепляются и повышают свою эффективность.

Я рискну предположить, что механическое заучивание (rote learning) играет важную роль в развитии способности человека к запоминанию, и что большая часть этой способности закладывается на довольно раннем этапе именно этим процессом нейронного подкрепления. Не зря, в конце концов, мы учим детей детским стишкам: их ритмичность делает их особенно легкими для запоминания, а сюжетные линии делают их достаточно интересными и забавными, чтобы усилия того стоили.

Что возвращает меня к латыни, ибо нигде больше механическое заучивание традиционно не было так важно, как в болоте правильных и неправильных глаголов этого языка, а также в склонениях и спряжениях его запутанной грамматики. Но то, что отличает латынь как от детских стишков, так и от большинства других языков в качестве основы для тренировки ума, — это ее великая точность и систематическая структура (именно те черты, которые привлекали к ней бюрократов еще задолго до упадка Рима). Она обеспечивает тренировку не только в запоминании, но и именно в тех режимах мышления, которые лежат в основе всего, что мы делаем как ученые. Это идеальный контрапункт английскому языку, чья текучесть, отсутствие жесткой структуры и огромный словарный запас являются его сильнейшими сторонами как литературного языка.

Поэтому мой призыв обращен не к избитым викторианским добродетелям механического заучивания ради простого попугайского повторения знаний, а к той решающей роли, которую, как кажется, играет механическое заучивание в нашем интеллектуальном развитии. Во всем нашем энтузиазме по поводу новых способов сделать школьную программу более интересной и более актуальной — обе эти цели сами по себе похвальны — мы не должны упускать из виду те функции, которые на самом деле выполняли явные анахронизмы в учебной программе. Внешность слишком часто бывает обманчива.

В дарвиновском мире естественного отбора размножение является двигателем эволюции. Успех в этом деле означает оставление своего биологического следа в будущем генофонде вида, хотя всё зависит от того, произведут ли ваше потомство собственное потомство. Быть бабушкой или дедушкой — вот в чем истинный смысл эволюционных процессов. Но появление потомства в любом из поколений — это лишь конечная точка долгого процесса, который начинается с ухаживания и выбора хорошего партнера. Дарвин незримо парит над нашими плечами, пока мы делаем свой выбор.

В традиционных обществах мужчины ищут молодых и плодовитых женщин, в то время как женщины ищут мужчин с перспективами статуса и богатства. Рассмотрим брачные модели немецких крестьян XVIII и XIX веков. Исследования Эккарта Фоланда в приходских книгах Крюммхёрна показали, что при равном возрасте более зажиточные крестьяне-землевладельцы женились на значительно более молодых невестах, чем безземельные поденщики. Кроме того, было ясно, что женщины из низших социально-экономических классов старались выждать как можно дольше, чтобы получить шанс выйти замуж «выше» своего социального уровня.