Подобные доказательства подталкивают нас к мнению, что важно именно качество отношений, а не просто их абсолютное количество. Мы находим верхний предел размера группы, потому что это предел числа отношений, которые животное может поддерживать на этом уровне сложности. Дело не только в том, чтобы помнить, кто есть кто, или как X относится к Y, и как оба они относятся ко мне, а в том, как я могу использовать свои знания об участвующих индивидах для управления этими отношениями, когда мне нужно будет на них опереться.

Приматы — это прежде всего социальные животные: в этом их большой эволюционный прорыв. Именно это сделало их такими успешными и, как прямое следствие, именно это делает успешными людей — мы унаследовали ту же самую социальную экспертизу. То, что отличает приматов (или, по крайней мере, обезьян и человекообразных обезьян) от всех других видов животных, — это исключительная интенсивность их социальных взаимодействий. Разница между остальными нашими приматными кузенами и нами заключается лишь в том, что мы вывели этот тренд на совершенно новый уровень.

Говорят, что Ной считал животных в свой ковчег по парам. Возможно, с учетом обстоятельств, он, без сомнения, думал о размножении. Но если бы он думал социально, он мог бы вместо этого считать своих животных тройками. По крайней мере, именно таков вывод нескольких недавних исследований, предполагающих, что наши социальные сети имеют очень характерную структуру, основанную на числах, кратных трем.

Мы все знаем, что можем отличить друзей от знакомых по тому, как мы к ним относимся. Друзья — это те, с кем мы хотим проводить время, тогда как знакомые — это те, чья компания является скорее мимолетным удобством. Но кажется, что в реальной жизни мы делаем еще более тонкие суждения. Возможно, еще более интригующим является то, что если вы посмотрите на паттерн отношений внутри группы из 150 человек, составляющей наш социальный мир, можно обнаружить несколько кругов близости. Самая внутренняя группа состоит примерно из трех-пяти человек. Они, по-видимому, составляют небольшое ядро по-настоящему хороших друзей, к которым вы обращаетесь в трудные времена — за советом, утешением или, возможно, даже за ссудой денег или помощью. Над этим уровнем находится немного большая группа, которая обычно состоит примерно из десяти дополнительных человек. А над ней — еще немного больший круг, включающий около тридцати человек.

Числа, составляющие эти круги знакомств, по-видимому, не имеют очевидного паттерна. Но если вы рассмотрите каждый последующий круг, включая все внутренние круги, проявляется очень четкая закономерность: они, по-видимому, образуют последовательность, которая увеличивается с коэффициентом три (примерно пять, пятнадцать, пятьдесят и 150). На самом деле, за этим есть как минимум еще два слоя: существует группировка примерно на пятьсот человек и еще одна примерно на полторы тысячи. И греческий философ Платон даже умудрился определить следующий слой: он назвал 5300 (и я с удовольствием позволю ему эти лишние триста) идеальным размером для демократии…

Мы не уверены, чему соответствуют все эти последовательные круги в реальной жизни или почему они должны увеличиваться в размере кратно трем, но некоторые из них соответствуют очень хорошо известным группировкам. Группа из двенадцати-пятнадцати человек, например, давно известна социальным психологам как «группа сопереживания» (sympathy group) — все те, чья смерть завтра оставила бы вас в полном отчаянии. Любопытно, что это также типичный размер команды в большинстве командных видов спорта, количество членов в жюри присяжных, количество апостолов… и список можно продолжать. Группа из пятидесяти человек соответствует типичному размеру ночного лагеря среди традиционных охотников-собирателей, таких как австралийские аборигены или бушмены сан в Южной Африке. А 1500 — это средний размер племен среди народов охотников-собирателей (обычно определяемый как все люди, говорящие на одном языке или, в случае очень распространенных языков, на одном диалекте).

Кажется, что каждый из этих кругов знакомств довольно четко накладывается на два аспекта того, как мы общаемся с нашими друзьями. Один из них — это частота, с которой мы с ними контактируем: не реже одного раза в неделю для внутреннего круга из пяти человек, не реже одного раза в месяц для круга из пятнадцати, не реже одного раза в год для круга из 150. Но это также, по-видимому, совпадает с чувством близости, которое мы испытываем: у нас самые интенсивные отношения с внутренними пятью, но у нас немного более прохладные отношения с десятью дополнительными людьми, составляющими следующий круг из пятнадцати. И все более прохладными становятся наши чувства к следующим двум слоям (тем, кто находится в кругах из пятидесяти и 150 человек).

Таким образом, кажется, что существует предел количеству людей, которых мы можем удерживать на определенном уровне близости. В вашем самом внутреннем круге есть лишь ограниченное количество «ячеек», которые вы можете заполнить, и если в вашу жизнь приходит новый человек, кто-то должен опуститься на следующий уровень, чтобы освободить для него место. Интересно, что родственники встречаются на каждом из этих последовательных уровней чаще, чем можно было бы ожидать случайно. Это не значит, что мы должны включать (или даже любить!) всех наших родственников, но кажется, что родственникам отдается предпочтение: когда все остальное равно, кровь действительно гуще воды, и мы более готовы помочь им.

Именно сообщество заставляет мир вращаться. В этом отношении мы находимся в полном согласии с нашим приматным наследием: социальность, часто в очень интенсивной форме, является отличительной чертой обезьян и человекообразных обезьян. Именно она стала главным ключом к их — и нашему — эволюционному успеху. А в основе этого чувства общности, особенно у людей, лежит родство. Родственные связи обеспечивают удивительно глубокую и иногда неочевидную основу для нашей социальной жизни не только в традиционных маломасштабных обществах, но и для нас сегодня.

Около 1900 года мой дед покинул семейное гнездо в Морее на северо-востоке Шотландии и отправился на восток… в Индию, где оказался в маленьком пыльном городке Канпур (тогда он писался как Cawnpore), расположенном практически в глуши на великой равнине Ганга. В конце концов, он провел остаток своей жизни на великих северных равнинах у подножия Гималаев и так и не вернулся в Шотландию, хотя на протяжении всей жизни сохранял связь с домом, включая маленький семейный коттедж, который его дед построил в Кингстоне, в устье той великой реки лосося и виски — Спей.

Я часто задавался вопросом, что заставило его сорваться с места и уехать, ведь он был единственным членом нашей большой семьи на северо-востоке, покинувшим Шотландию (не считая случая вековой давности, когда его собственный дед провел год или около того в Испании, а затем при Ватерлоо, зарабатывая королевский шиллинг, защищая нас от Наполеона). Совершенно случайно, всего пару лет назад, я нашел ответ. Он был очень прост. Его двоюродный брат по материнской линии отправился туда за несколько лет до него и, по всей видимости, устроил ему работу в местной фирме каменщиков.

Что ж, это лишь отодвигает вопрос на шаг назад. Так почему же его двоюродный брат отправился в этот глухой уголок Британской Индии? Ответ кроется в том, на кого он работал… на хлопчатобумажную фабрику «Элгин». А кто владел и управлял фабрикой «Эلгин»? А также, как оказалось, фабрикой «Мьюр», Канпурской хлопчатобумажной фабрикой, фабрикой шорных и седельных изделий Стюарта и несколькими другими местными промышленными предприятиями в Канпуре? По большей части, как можно догадаться по названиям, это были шотландцы с северо-востока, которые по разным причинам оказались в Канпуре после восстания сипаев и заметили брешь на промышленном рынке.