Возможно, мне следовало бы раньше распознать знаки, но я этого не сделал. На следующий день, во вторник, моя конференция началась с плохой ноты, потому что не было удлинителя для проектора, и прошло некоторое время первой (к тому моменту уже сильно задержанной) сессии, прежде чем он появился. В среду и четверг мне удалось дважды забронировать себя на занятия по двум разным курсам. В четверг я неохотно сократил встречу, чтобы успеть на ланч-презентацию книги на другом конце Лондона, только чтобы обнаружить по прибытии, что я пришел на неделю раньше. Возвращаясь домой в четверг вечером, я обнаружил, что моя жена слегла в постель с гриппом. Затем, по мере развития выходных, остальные члены семьи по очереди свалились с ним, пока наконец не настала моя очередь. Это был тяжелый случай: я не болел настолько, чтобы не выходить на работу, уже двадцать пять лет. У двух мальчиков температура подскочила до 103°F, и это был первый раз за одиннадцать лет с тех пор, как моя дочь пошла в школу, что она пропустила хотя бы один день.

Теперь вы знаете — и я знаю — что это была просто длинная серия совпадений. Но когда вы взвешиваете вероятности того, что все пять (или, может быть, девять?) вещей произойдут на одной неделе, это действительно заставляет задуматься, не так ли? Шансы должны быть примерно миллион к одному. Неудивительно, что люди начинают верить в суеверия и астрологию, когда события происходят в таком масштабе.

Но если проанализировать вещи более внимательно, шансы оказываются гораздо менее впечатляющими. Эффект домино от гриппа в семье был бы более впечатляющим, если бы все они жили в разных домохозяйствах, и если бы зимний грипп того года не был общепризнанно необычайно вирулентным. В некоторых классах в различных школах детей на той неделе было вдвое меньше обычного, и не одна семья свалилась целиком.

Двойное бронирование занятий вряд ли необычно, особенно в первую хаотичную неделю семестра. Также не является чем-то необычным позднее начало конференции из-за технических сбоев. Но потратить уйму времени, гоняясь пол-Лондона на презентацию на неделю раньше — ну, безусловно, это что-то совершенно из ряда вон выходящее? Да… но я на самом деле записал это в свой дневник на ту неделю, когда получил приглашение за шесть недель до этого — задолго до того, как кому-либо даже пришла в голову мысль отправить мне пакет с цепным письмом, и, возможно, раньше, чем вся эта глупая цепочка вообще началась. Включать это в расчет было бы настоящим жульничеством — или, по крайней мере, презумпцией со стороны Судеб.

И если уж на то пошло, все эти события произошли до истечения четырех дней льготного периода. На самом деле, Судьбам было просто возмутительно подло подвергать меня преследованиям, когда у меня еще оставался целый день в запасе, чтобы отправить письмо и его содержание! Ничего не должно было случиться до пятницы! Ни один из этих случаев «неудачи» не должен был считаться! На самом деле, история и ретроспективный взгляд говорят мне, что, помимо начала моей собственной дозы гриппа, вообще ничего не произошло на неделе, начинающейся с пятого дня после того, как я получил письмо.

Итак, вероятность того, что все эти неудачи были вызваны моим отказом переслать цепное письмо, на самом деле равнялась нулю. На самом деле, шансы на то, что что-то пойдет не так в любой данный день, вероятно, довольно высоки, хотя мы, как правило, не замечаем большинство из них, пока что-то не привлечет к ним наше внимание с особой силой. Затем, когда что-то вроде цепного письма действительно поднимает их в наше сознание, мы склонны искать подтверждающие доказательства постфактум. Как я и сказал — очень ненаучно.

Тем не менее, я полагаю, мне не следует быть слишком неблагодарным, потому что цепное письмо действительно заставило меня задуматься и дало мне тему для статьи, которая принесла мне обычный приятный небольшой гонорар…

Так что, спасибо, ребята.

«Я мыслю, следовательно, я существую», — провозгласил философ и математик XVII века Рене Декарт, добавив в качестве послесловия, что, поскольку животные, очевидно, не говорят, они не могут мыслить и, следовательно, определенно не имеют души. С тех пор мы живем в тени дихотомии Декарта «они и мы». Нигде его влияние не было более навязчивым, чем в социальных науках, где общепринятая мудрость всегда настаивала на том, что великая пропасть между людьми и другими животными делает последних совершенно непригодными в качестве моделей для изучения человеческого поведения. Великими маркерами, отделяющими нас от грубых зверей, считаются культура и язык.

Этот аргумент, разумеется, целиком держится на уникальности этих двух ключевых явлений. Результатом иногда становились почти фарсовые усилия по защите чести нашего вида от дерзких заявлений о том, что mere beasts (простые звери) могут претендовать на такое благородное состояние. Каждая попытка показать, что то или иное животное обладает языком или культурой, встречала контраргумент, пытавшийся сдвинуть планку, переопределив сами термины. «Человек, использующий орудия», быстро превратился в «Человека, изготавливающего орудия», когда стало очевидно, что многие виды животных действительно используют орудия.

Так что же это за культура, которую мы так ревностно защищаем? Полвека назад американские антропологи Альфред Крёбер и Клайд Клакхон обследовали литературу и выявили около сорока различных определений, используемых антропологами и социологами. В целом они сводятся к трем основным классам: культура состоит из идей в умах людей (социальные правила, ритуальные паттерны, верования и т. д.); культура состоит из артефактов, являющихся продуктом этих умов (так называемая материальная культура, такая как орудия, гончарные изделия и их украшения, одежда и т. д.); культура — это язык и его продукты (высокая культура в повседневном смысле, все от Шекспира до Боба Марли). Последнее, конечно, возвращает нас к тому самому другому уникальному столпу человеческого состояния — языку, и тем самым снова сдвигает планку.

Помимо некоторой внутренней цикличности (только люди имеют язык, следовательно, только люди могут иметь культуру, потому что культура — это язык), большинство этих определений ставят под сомнение уникальность человеческого поведения. Действительно ли умы животных пусты? Нет ли у них никаких представлений о мире? Являются ли молотки и наковальни, которые шимпанзе используют для раскалывания орехов, подлинными примерами материальной культуры или нет?

Билл МакГрю (ныне работающий в Кембриджском университете) был ярым критиком школы «культура как артефакты» в вопросах человеческой уникальности. В своей книге «Материальная культура шимпанзе» он бросил вызов сторонникам этого взгляда, предложив им показать, почему набор инструментов шимпанзе не соответствует тем определениям, которые они легко принимают для людей. Три десятилетия интенсивных полевых исследований в Африке выявили длинный список естественных и изготовленных инструментов, которые используют шимпанзе, от молотков до зондов, рыболовных снастей до губок. Если бы мы стерли этикетки с таких экспонатов в музее, настаивает он, нам было бы трудно сказать, были ли они изготовлены людьми или обезьянами. Только в двух отношениях набор инструментов шимпанзе отличается от набора доиндустриальных человеческих обществ: шимпанзе не имеют сосудов для хранения и не строят ловушки (для рыбалки или охоты).

Два других широко разрекламированных примера культуры животных уже давно вошли в популярную мифологию. Один из них — это то, как синицы научились снимать картонные крышки, которыми когда-то закрывали британские бутылки с молоком: в 1940-х годах привычка срывать крышки, чтобы слизать сливки, которые (в те дни) скапливались сверху, постепенно распространилась среди этих маленьких садовых птиц на большей части южной Англии. Другой пример — привычка мыть песок со сладкого картофеля, которая распространилась в стае японских макак после того, как эту привычку изобрела молодая самка по имени Имо.