Однако оба этих примера в последние годы получили серьезные удары со стороны психологов. Несколько тщательных пересмотров данных показали, что для культурно усвоенного поведения скорость передачи через популяцию в обоих случаях была удивительно медленной. Потребовались буквально десятилетия, чтобы привычка Имо мыть картофель распространилась на остальную часть стаи; даже тогда этому научились копировать привычку только животные, которые были моложе ее. Старые собаки не учились новым трюкам. Кажется, что в большинстве случаев эти новые привычки распространялись гораздо более простым процессом: внимание животного-наблюдателя привлекается к проблеме поведением наставника, и затем оно само учится решению проблемы методом проб и ошибок. У людей наставник научил бы наблюдателя как самой природе проблемы, так и ее решению, или ученик просто скопировал бы наставника, и это отмечает четкое различие между культурой у людей и культурой у животных.
Подобные наблюдения заставили психологов, таких как Майк Томаселло из Института эволюционной антропологии Макса Планка в Лейпциге, усомниться в том, что какое-либо животное обладает истинной культурой в человеческом смысле. Но прежде чем мы поспешим к преждевременным выводам, мы могли бы иметь в виду вопросы, которые задаются. Томаселло интересуется механизмами передачи; приматологи, такие как МакГрю, интересуются тем, что животные на самом деле делают. По любому разумному операциональному определению культуры, у шимпанзе есть культура, но, как указывает Томаселло, мы можем на законных основаниях сомневаться в том, учатся ли они ей точно так же, как мы. Один из способов задать вопрос — отделить способность к культуре (обезьяны могут развивать вариации в поведении, которые представляют собой случайные, повседневные новшества, не имеющие особой экологической значимости — что-то вроде ношения бейсболок козырьком назад), но только люди обладают потенциалом для культуры, который позволяет им использовать новые новшества, которые постепенно опираются на то, что люди делали раньше — то, что сделало возможным взгляд Исаака Ньютона на то, как наука, культурная деятельность, если таковая вообще существует, эволюционирует, «стоя на плечах гигантов».
Говорить легко
Очевидно, что то, что мы часто рассматриваем как культуру у людей, глубоко укоренено в языке. Мы используем язык для описания, обучения, произнесения наших ритуалов. Животные, как заметил Декарт, этого не делают. Тем не менее, они не немы. Собаки лают, обезьяны щебечут. Общепринятая мудрость всегда настаивала на том, что это просто прямые продукты лежащих в основе эмоций. Собаки лают, потому что это тот вид звука, который издает их голосовой тракт, когда они достигают определенного уровня возбуждения. Хотя люди тоже издают подобные вокализации (крики и хрюканье), они также производят цепочки звуков, которые являются произвольными, но значимыми. Мы можем легко dismiss (отвергнуть) столь превозносимый танец пчел, который медоносные пчелы используют для уведомления друг друга о направлении и расстоянии до источников нектара, потому что он специфичен для очень конкретной ситуации. Медоносные пчелы не используют танец, чтобы поинтересоваться здоровьем друг друга или посочувствовать по поводу неудачи.
Тем не менее, недавние исследования показывают, что, когда дело доходит до обезьян и человекообразных обезьян, может потребоваться перевернуть общепринятую мудрость с ног на голову. Дороти Чейни и Роберт Сейфарт из Пенсильванского университета провели серию гениальных экспериментов на диких верветках в национальном парке Амбосели в Кении. Воспроизводя вокализации известных особей из скрытых динамиков, они смогли совершенно бесспорно продемонстрировать, что вокализации верветок передают значительную информацию, которая совершенно не зависит от поведения вокализирующих. Верветки надежно используют призывы для обозначения конкретных видов хищников (леопарды против хищных птиц против змей). Они знают по незначительным различиям в звуке, является ли хрюканье комментарием к тому, что собирается сделать другая верветка, или к чему-то, что она увидела, например, приближается ли к звонящему доминирующее или подчиненное животное. В своих более поздних работах в Ботсване Чейни и Сейфарт продемонстрировали, что павианы используют хрюканье таким образом, который можно назвать извинением, чтобы умилостивить союзника, которого они ранее обидели. И все это с тем, что когда-то считалось простым универсальным хрюканьем.
Кажется, в вокализациях животных гораздо больше, чем мы предполагали. Как и пресловутый посетитель Китая, наивный наблюдатель слышит лишь нагромождение звуков, тогда как на самом деле происходит нечто гораздо более сложное. Мы были и до сих пор остаемся лишь новичками, когда дело доходит до расшифровки языков других видов.
Еще более впечатляющими являются достижения обученных языку шимпанзе, о которых я расскажу более подробно в Главе 21. Около дюжины шимпанзе, горилла и орангутан были обучены использованию различных искусственных языков, и шимпанзе, в частности, продемонстрировали совершенно замечательные способности, реагируя на инструкции и отвечая на вопросы на когнитивном уровне маленьких детей. Что, возможно, еще более тревожно, большинство этих достижений были повторены африканским серым попугаем, покойным и столь оплакиваемым Алексом, который использовал разговорный английский для общения.
Cogito ergo…?
Однако для животных остается один решающий камень преткновения. Способность участвовать в высших формах культуры, которые мы связываем с религиозными ритуалами, литературой и даже наукой, зависит от способности выйти за пределы самого себя, чтобы увидеть мир с независимой перспективы. Это требует умения задавать вопрос не просто «Что произошло?», но и «Почему это должно было произойти именно так?». Животные, кажется, принимают мир таким, какой он есть. Только люди, кажется, способны отстраниться от своих узкопарохиальных забот, чтобы представить, что вещи могут быть иными, чем они есть. Только тогда становится возможным задать все-important вопросы «Почему?», которые так раздражают взрослых в детях.
В социальном контексте эта способность отстраниться от того, как обстоят дела, называется обладанием «теорией разума». Она лежит в основе нашей способности понимать убеждения другого человека и того, как мы используем эти знания, чтобы эксплуатировать и манипулировать друг другом. Дети не обладают ею при рождении: они приобретают эту способность примерно в четырехлетнем возрасте. На самом деле, некоторые люди (например, люди с аутизмом) никогда ее не приобретают. Ни изощренная ложь, ни фиктивная игра невозможны, пока ребенок не приобретет теорию разума. Без нее невозможна художественная литература, а как наука, так и религия, с их необходимостью воображать невозможные миры, оказываются под вопросом.
Совершенно ясно, что ни одно животное не достигает этого возвышенного состояния ума. Обезьяны, конечно, могут заниматься обманом, но это обман того рода, в котором хороши трехлетние дети. Они могут достаточно хорошо читать поведение другого, чтобы эксплуатировать его, но они не могут понять, что другой индивид может придерживаться убеждений, отличных от их собственных. Единственным исключением, опять же, кажутся человекообразные обезьяны, как мы видели в предыдущей главе.
Суть дела, безусловно, заключается в том, что продолжающееся настаивание на том, что культура — это явление, отделяющее людей от остального творения, отдает чем-то большим, чем просто родовой шовинизм. Конечно, есть аспекты человеческой культуры, которые не встречаются у других видов, точно так же, как есть аспекты языка, которые, по-видимому, уникальны для людей. Но это всего лишь высокие точки на том, что в действительности является континуумом. И в этом, возможно, кроется часть проблемы: людям, кажется, необычайно трудно мыслить в терминах континуумов, предпочитая вместо этого иметь дело с простыми дихотомиями «они и мы». Мы должны признать, что ни язык, ни культура не являются простыми унитарными явлениями и что мы разделяем многие процессы, лежащие в их основе, по крайней мере, с некоторыми из наших собратьев-существ.
