Никто не станет сомневаться в человечности людей с аутизмом, так же как никто не станет сомневаться в человечности годовалого ребенка. И никто не будет подвергать сомнению право любой из этих групп на полное соблюдение прав человека. Если мы примем (как мы и должны), что такие индивидуумы имеют право принадлежать к нашему сообществу равных, то мы должны спросить себя, как мы должны воспринимать те виды, которые разделяют тот же набор когнитивных свойств, даже если они могут быть не так тесно связаны с нами, как другие люди.

При этом одно дело сказать, что мы должны чувствовать обязанность заботиться об интересах других видов, и совсем другое сделать вывод из этого, что эти виды обладают человеческой способностью выносить моральные суждения — хотя что-то подобное на самом деле происходило в средневековые времена. Свинью однажды судили за убийство ее хозяина, которого она заколола до смерти. Будучи должным образом осужденной, она была казнена за свое гнусное преступление. Сейчас мы можем найти это странным, но это, возможно, просто еще один пример того, как легко мы приписываем эти человеческие способности иметь намерения другим видам. Короткий ответ заключается в том, что нет никаких существенных доказательств того, что какие-либо виды, кроме людей, обладают чувством морали. В этом отношении, возможно, мы уникальны. Это может быть связано с тем, что наличие чувства морали на самом деле требует больше, чем интенциональность второго порядка, а ни один вид, кроме людей, не может aspire к этому. Может быть не случайным, что эти высокие степени интенциональности также требуются для полноценной религии в том смысле, в каком мы знакомы с ней у людей, и что моральные кодексы неизменно тесно связаны с религиозными убеждениями. Итак, давайте наконец обратимся к религии.

История учит нас, что не все викторианцы были впечатлены идеями Чарльза Дарвина об эволюции. Казалось, что они бьют в самое сердце библейской истории сотворения мира, и, что, возможно, еще хуже, они бросали вызов нашему возвышенному представлению о себе по отношению к остальному творению. Мудро поступив, Дарвин предпочел держать свое мнение о религии при себе. И, следуя его примеру, эволюционные биологи с тех пор в основном старательно игнорировали Бога, предпочитая оставлять обсуждение этой весьма спорной темы социологам и антропологам.

Но в последние несколько лет Бог наконец вышел из холода и был помещен под эволюционный микроскоп. Неясно, что именно спровоцировало этот интерес, но значительным фактором, вероятно, стало растущее осознание того, что религия является настоящей эволюционной загадкой — той, которая тесно переплетена с порой тревожащей готовностью людей вести себя просоциально (действовать альтруистично по отношению к тем, кого они никогда больше не увидят) и, что еще более загадочно, подчиняться воле сообщества, особенно когда речь идет о религиозных убеждениях. Ни один уважающий себя бабуин или шимпанзе никогда добровольно не стал бы кланяться хорошему, плохому или по-настоящему уродливому так, как, похоже, готовы делать это люди.

Религиозная вера — это настоящая головоломка. В нашей повседневной жизни большинство из нас прилагает хотя бы некоторые усилия, чтобы самостоятельно проверить истинность заявлений. Но когда дело доходит до религии, кажется, что нас больше всего убеждают истории, противоречащие известным законам физики. Как убедительно продемонстрировали экспериментальные работы антропологов Скотта Атрана и Паскаля Бойера, люди, похоже, находят рассказы о сверхъестественных существах, ходящих по воде, воскрешающих мертвых, проходящих сквозь стены и предсказывающих или даже влияющих на будущее, особенно правдоподобными. Но в то же время мы ожидаем, что наши боги будут иметь нормальные человеческие чувства и эмоции. Нам нравится, чтобы наши чудеса и те, кто их совершает, обладали идеальным сочетанием потусторонности и повседневной человечности.

Почему мы, люди, так готовы принимать на веру утверждения, которые мы никогда не сможем проверить? Вы вполне можете подумать, вслед за тем великим образцом философского здравого смысла Карлом Поппером, что этот вопрос выходит далеко за рамки научного исследования. Но эволюционные биологи начали оспаривать это удобное предположение. Учитывая, что религиозное поведение, по-видимому, универсально для людей и часто обходится очень дорого, становится все труднее уклоняться от проблемы и списывать ее на пену эволюционного ландшафта. На первый взгляд, религиозное поведение противоречит всему, что дорого биологам. Редукционистский взгляд видит в нас лишь транспортных средствах для наших эгоистичных генов, тогда как религии проповедуют милосердие к незнакомцам, подчинение воле сообщества и даже мученичество.

Тем не менее, самым большим камнем преткновения для эволюционных биологов было признание того, что религия может иметь функциональное преимущество. Если биологический признак эволюционировал, мы хотим знать, в чем его польза — и под этим мы подразумеваем, как его наличие делает особь лучше приспособленной к выживанию и передаче своих генов следующему поколению. Это не всегда очевидно, когда речь идет о религии, особенно когда дело касается францисканской благотворительности или мученичества. Эта кажущаяся неприспособленность религии побудила некоторых эволюционных психологов и когнитивных антропологов сделать вывод, что религия — это просто нефункциональный побочный продукт какого-то более полезного аспекта нашего познания, который напрямую участвует в поведении, максимизирующем приспособленность.

Хотя, вероятно, верно то, что религия паразитирует на когнитивных механизмах, эволюционировавших для какой-то более общей цели, из этого не следует, что такое поведение биологически нефункционально или неприспособленно. Во-первых, утверждение о том, что нечто столь затратное с точки зрения времени и денег, не говоря уже о цене мученичества, является нефункциональным, просто наивно: крайне маловероятно, что что-то столь затратное могло бы эволюционировать даже как побочный продукт чего-то другого. Кроме того, люди просто не настолько глупы. Проблема на самом деле возникает из-за того, что большинство тех, кто сейчас балуется в этой области и продвигает взгляд на религию как на нечто неприспособленное, являются когнитивными учеными и психологами, а не эволюционными биологами: в результате их понимание эволюции, скажем так, в лучшем случае ограничено. Они мыслят только с точки зрения немедленной выгоды для индивида: я выбираю партнера и получаю выгоду, производя с ним потомство.

Но для социальных видов, таких как приматы в целом и люди в частности, это не всегда так. Процессы многоуровневого отбора особенно важны для нас, потому что многие из наших решений проблем выживания и успешного размножения являются социальными (мы сотрудничаем, чтобы достичь этих целей более успешно), а социальные решения требуют промежуточного шага — обеспечения того, чтобы сообщество действовало сплоченно. Это не следует путать с групповым отбором — большим пугалом эволюционных биологов и неприемлемой запретной зоной, поскольку он предполагает, что имеет значение только польза для группы. Скорее, это наблюдение за тем, что некоторые выгоды для индивида возникают благодаря функциям на уровне группы. Это совершенно другая вещь, и ее последствия не были широко оценены до самого последнего времени.

В последние годы эволюционные биологи, включая меня, пришли к пониманию того, что существуют некоторые важные аспекты религии, которые, похоже, имеют явные преимущества. Выявляя их, мы можем начать определять происхождение самой религии, что ведет нас к ответам на два фундаментальных вопроса: почему религиозные убеждения так распространены и когда они возникли?