Мы узнали так много за такой короткий промежуток времени. Оглядываясь назад, сейчас трудно передать то волнение того времени. Так много из того, что тогда было новинкой, теперь принято как факт.

Чарльз Дарвин, конечно же, не изобрел теорию эволюции. Она уже имела долгую историю в европейской биологии, по крайней мере, за столетие до того, как юный Чарльз появился на свет. На самом деле, его собственный дед-универсал, Эразм Дарвин, сам внес основополагающий вклад в продвижение идеи эволюции в одном из своих бестселлеров. Если кто и заслуживает чести изобретения теории эволюции, так это, вероятно, великие французские биологи восемнадцатого века — Кювье, Бюффон, Ламарк и другие. Но они были заперты в средневековом образе мышления, корни которого уходили к взглядам Аристотеля и Платона, отфильтрованным через интеллектуальные очки Отцов Церкви, той самой влиятельной группы средневековых христианских богословов, которые установили основные догматы современного христианского богословия.

Опираясь на мысли своих греческих предшественников, они видели эволюцию как прогрессивный процесс, в котором каждый вид неуклонно, медленно, но верно поднимался вверх по «Великой цепи бытия» от примитивных форм жизни, чтобы присоединиться к ангелам чуть ниже Бога, который, по крайней мере, как они считали, неизбежно стоял на вершине всего этого.

Публикация дарвиновской книги «Происхождение видов» в 1859 году отбросила старую scala naturae, или Великую цепь бытия, которая была краеугольным камнем эволюционной мысли со времен Платона. Дарвин запустил новый способ мышления о мире природы, мире, история которого движется требованиями успешного биологического размножения. В процессе этого он, конечно, пошатнул немало устоявшихся представлений, не в последнюю очередь потому, что его новое видение эволюции бросило вызов викторианским верованиям в установленный порядок. Мало того, что англичане не были венцом эволюции, так еще и для Бога наверху не оставалось так много места.

Великий гений Дарвина заключался в том, что он осознал: естественный отбор — это двигатель, который движет эволюцией. Тем самым он вытащил теорию эволюции из средневекового застоя в современный мир. Он предоставил механизм, который мог объяснить, как жизнь на Земле могла эволюционировать без необходимости в создателе. И это был механизм, который в то же время мог объяснить, как и почему у вида могли развиться определенные признаки, признаки, позволяющие отдельным животным размножаться более успешно.

Как и все научные идеи, теория Дарвина претерпела значительное развитие в десятилетия после публикации «Происхождения видов». Он расширил свои идеи о естественном отборе, включив в них половой отбор (отбор признаков, повышающих привлекательность для потенциальных партнеров). Он применил свои идеи к зарождающейся дисциплине психологии — подробно комментируя такие темы, как музыка, язык, эмоции и физическая привлекательность, — и, наконец, эволюцию Человека.

И она не остановилась с его смертью в 1882 году. Она продолжала развиваться теми, кто пришел после него. Мы знаем сейчас гораздо больше, чем когда-либо знал сам Дарвин, но ядро современной эволюционной теории и ее многочисленных интеллектуальных производных по-прежнему прочно лежит в элегантно простой идее Дарвина: организмы ведут себя таким образом, который имеет тенденцию повышать частоту передачи генов, которые они несут, будущим поколениям.

Именно в эту атмосферу, кружащую голову, я был брошен как молодой исследователь в 1970-х годах. Мы были воодушевлены и взволнованы открывающимися возможностями, этой пьянящей смесью новых дарвиновских теорий, чьи строгие предсказания могли направлять наши исследования и давать нам новые вопросы, которые никто раньше не думал задавать. Оглядываясь на три с лишним десятилетия таких исследований, понимаешь, каким привилегированным было наше поколение. Мы стали свидетелями подлинной научной революции по мере ее совершения. Наш способ мышления изменился навсегда, точно так же, как мировоззрение викторианцев было изменено Дарвином. Появились новые концепции того, как животные ведут себя и эволюционируют, которые бросили вызов нашим давним представлениям о том, как устроен мир. Десятилетие спустя мы начали применять эти же идеи к поведению человека.

В последующих главах я постараюсь передать часть этого волнения. Большая часть исследований, о которых я буду рассказывать, — это мои собственные исследования или исследования членов моей исследовательской группы. Но некоторые из них будут, наверное, довольно своеобразно, опираться на работы других ученых, которые касаются тем, двигавших мои собственные исследования в последнее десятилетие: почему люди ведут себя так, как они себя ведут, и что значит быть человеком.

Итак, позвольте мне теперь пригласить вас исследовать вместе со мной те части вас, которые, как говорится в одной известной рекламе, не достигнут даже самые экзотические сорта пива: сколько у вас друзей, чей мозг у вас — папин или мамин, может ли токсикоз беременных на самом деле быть полезен для вас (или, по крайней мере, для вашего ребенка), почему победа Барака Обамы на президентских выборах в США в 2008 году была предрешена, почему Шекспир действительно был гением, какое отношение гэльский язык имеет к ладану и почему мы смеемся. В процессе этого мы рассмотрим роль религии в эволюции человека, тот факт, что у большинства из нас есть неожиданно известные предки, и причину, по которой мужчины и женщины, кажется, никогда не могут прийти к единому мнению насчет цветов. Я буду излагать всё это в терминах эволюции и великих прозрений Дарвина, что заставит нас задуматься о самих основах науки. Но давайте начнем с самой сути того, что делает нас людьми… наших больших мозгов.

Из всех черт, которые естественный отбор сумел развить у нас, наш мозг, безусловно, является самой ценной. Мозг — величайшее эволюционное изобретение всех времен. Он был создан, чтобы освободить нас от худших проявлений эволюционной рутины, которой подвержена вся остальная грубая природа, позволив нам тонко настраивать свое поведение в зависимости от обстоятельств. Мы можем рассмотреть варианты, взвесить все за и против, обеспокоиться последствиями того или иного поступка, а затем выбрать то, что кажется наиболее разумным. Таким образом, мы возвышаемся над грубой природой, становясь венцом эволюции. Или, по крайней мере, так кажется. В реальности мозг устроен гораздо сложнее, чем можно подумать. И все же он не так гибок и всеведущ, как нам бы того хотелось. И мы обязаны гораздо большей частью работы нашего мозга капризам эволюционной истории, чем нам бы того хотелось.

Наш мозг невероятно «дорог»: он потребляет около двадцати процентов от общего потребления энергии, хотя составляет лишь около двух процентов от массы нашего тела. Это колоссальные затраты, поэтому мозг должен быть поистине невероятно полезным, чтобы оправдать такие расходы. Консенсус, по крайней мере в отношении семейства приматов, заключается в том, что у нас большие мозги, чтобы справляться со сложностями нашего социального мира. Однако эта история недавно приобрела интересный новый поворот благодаря исследованиям, которые мы с моей коллегой Сюзанной Шульц провели на птицах и других группах млекопитающих. Оказывается, что настоящую нагрузку на мозг создают парные связи.

Итак, позвольте спросить: вы снова изо всех сил пытаетесь справиться с причудами своего партнера? Если вам кажется, что отношения — это тяжелый труд, знайте, что вы в очень хорошей компании. Среди птиц и млекопитающих в целом виды с самым большим мозгом относительно размера тела — это именно те, которые спариваются моногамно. Те же, кто живет в больших анонимных стаях или стадах и спаривается промискуитетно (беспорядочно), имеют гораздо меньший мозг.