Одна вещь, однако, кажется по-настоящему уникальной для человека, и это вымышленный мир. Животные просто не могли бы понять, что такое история — не только потому, что им не хватает языка для понимания слов, но и потому, что они неспособны постичь саму концепцию художественного вымысла. Если бы у них был язык, они воспринимали бы историю за чистую монету и были бы совершенно озадачены утверждениями о мире, которого не существует.

Это становится очевидным, если подумать о том, как Уильям Шекспир садится писать свою пьесу «Отелло». У него есть три ключевых персонажа: сам Отелло, Яго и злополучная Дездемона. Чтобы пьеса сработала, он должен убедить свою аудиторию (когда они в конечном итоге увидят пьесу), что Яго намеревается, чтобы Отелло поверил, что Дездемона влюблена в кого-то другого. Это включает в себя три отдельных состояния разума на сцене. Но чтобы сделать историю по-настоящему убедительной, он должен добавить Кассио, кажущегося объектом желаний Дездемоны. Если бы Дездемона просто фантазировала о Кассио, Отелло, безусловно, был бы гораздо меньше обеспокоен всем этим. Это могло бы привести к небольшому подшучиванию в саду, но почему иначе Отелло должен был бы так волноваться по поводу информации, которую предлагает ему Яго, — если только его не заставят поверить, что Кассио отвечает взаимностью на интерес Дездемоны? Именно это усиливает интенсивность тревоги Отелло и заставляет его сделать то, что он в конечном итоге делает. Итак, чтобы история действительно «продалась», Шекспир должен показать или подразумевать четыре состояния разума: Яго намеревается, чтобы Отелло поверил, что Дездемона любит Кассио, и он, в свою очередь, любит ее.

Но на этом история не заканчивается, потому что Шекспир должен убедить аудиторию поверить во все это. Если они не будут этим тронуты, пьеса будет мертва. Поэтому Шекспир должен включить в свои расчеты умы аудитории (или, по крайней мере, виртуальный ум номинального члена аудитории). И, наконец, он сам должен воображать все это. Поэтому, когда он садится с пером, зависшим над листом писчей бумаги в сырой понедельник елизаветинского Лондона, он должен уметь работать — минимально — на уровне интенциональности шестого порядка: он намеревается [1], чтобы аудитория поверила [2], что Яго хочет [3], чтобы Отелло предположил [4], что Дездемона любит Кассио, и он, в свою очередь, любит [5] ее. (Последовательные порядки интенциональности отмечены в квадратных скобках).

Это немалый подвиг, потому что он уже работает на один уровень интенциональности выше того, с чем может справиться средний взрослый человек. Заметьте, что он также подталкивает свою аудиторию к пределу — им приходится работать на уровне интенциональности пятого порядка. Вероятно, именно потому, что Шекспир мог успешно работать на этом уровне и таким образом бросать вызов своей аудитории до предела, он стал таким успешным драматургом.

Однако реальная проблема для наших нынешних целей заключается в том, что только человек мог сделать это. С когнитивными пределами, твердо установленными на уровне интенциональности второго порядка (в лучшем случае!), даже пресловутый шимпанзе, сидящий за пишущей машинкой, никогда не смог бы написать сценарий для «Отелло». Если бы он на самом деле сделал это после многих миллионов лет печатания, это было бы чисто статистической случайностью, и не очень интересной. Потому что обезьяна-машинистка не намеревалась бы действие пьесы, и она, конечно, никогда бы не размышляла о способности аудитории следить за развивающейся историей, пока она это делала. Она могла бы оценить, что Яго намеревается сказать что-то Отелло («Я верю, что Яго намеревается…»), но она не смогла бы понять, как, в дополнение к этому, Яго намеревался, чтобы Отелло истолковал его слова — это потребовало бы интенциональности третьего порядка, к которой она никогда не могла бы стремиться.

Так что урок для нас заключается в том, что полеты фантазии, которыми мы занимаемся, когда балуемся литературой, или даже просто рассказывая истории у костра, далеко выходят за рамки когнитивных способностей любого другого вида животных, живущих в настоящее время. Человекообразные обезьяны могут быть способны представить состояние чужого разума, и поэтому они могут даже быть способны составить очень простую историю, но она никогда не могла бы быть чем-то большим, чем повествование, включающее одного персонажа. Только взрослые люди могли бы намеренно создавать литературу того рода, которую мы связываем с человеческой культурой. Конечно, можно создавать истории с интенциональностью третьего или даже четвертого порядка (что, возможно, эквивалентно когнитивным способностям восьмилетних и одиннадцатилетних детей), но им неизбежно не хватает изысканности историй, рассказываемых средним взрослым, не говоря уже о Шекспире или Мольере.

Что еще более важно, чтобы по-настоящему бросить вызов и зажечь аудиторию, великий рассказчик должен уметь довести аудиторию до пределов их интенциональных способностей на уровне пятого порядка. Но это означает, что рассказчик должен уметь работать как минимум на один уровень выше, на уровне интенциональности шестого порядка. Это выходит за рамки способностей более чем трех четвертей из нас остальных. Шекспир действительно был гением.

В основе всего, конечно же, лежит наш интеллект, который сделал нас тем, кто мы есть, — одним из самых успешных видов, когда-либо существовавших на Земле (ну, если не считать насекомых, учитывая, что сорок процентов всех описанных видов животных — это именно насекомые…). Но, чтобы быть справедливым, без нашей удивительной способности решать проблемы, опираясь на накопленные знания прошлого, мы бы не колонизировали все континенты, не построили Великую китайскую стену, не открыли радий, не сочинили кантаты Баха и оперы Моцарта, не высадили людей на Луну и не изобрели интернет. На самом деле, быть умным имеет для нас всевозможные неожиданные последствия, и нам не стоит этого недооценивать. Высокий IQ — это хорошо для вас.

Если вы родились в Шотландии в 1921 году, аббревиатура IQ может напомнить вам о среде, 1 июня 1932 года. Это не был день каких-то особых драматических событий: ни футбольный кубковый матч не собирал толпы на великих стадионах, ни неожиданный летний шторм не хлестал по Внешним Гебридским островам, ни мост Форт-Бридж не рухнул. На самом деле, это был вполне обычный летний день. Но в этот день вы приняли участие в чем-то совершенно уникальном. Вместо обычных школьных радостей вас отвели в какой-нибудь сквозняковый зал, чтобы вы сдали тест на интеллект. Возможно, воспоминания об этом сейчас лишь смутны, погребены под памятью о более важных взлетах и падениях жизни. Но вспомните на мгновение и поразмыслите о том факте, что в тот день вы стали участником замечательного эксперимента. Весь шотландский контингент школьников, родившихся в 1921 году, сдавал этот экзамен вместе с вами — это полная и уникальная запись академических способностей целой страны в один конкретный момент времени.

И вы, вероятно, будете рады узнать, что спустя столько лет ваши тогдашние усердные усилия с ручкой и бумагой не прошли незамеченными: они стали золотой жилой для исследователей. Одним из самых поразительных открытий стала связь между IQ, здоровьем и смертностью. Действительно, если вы читаете это сейчас, то отчасти потому, что вы были среди самых умных детей, родившихся в 1921 году. Конечно, мы уже давно знали, что интеллект, здоровье и смертность связаны друг с другом, но мы всегда предполагали, что эта связь косвенная — через социальную депривацию и образовательные возможности. Теперь же крупное исследование под руководством Иэна Дири из Эдинбургского университета обнаружило более прямую связь между IQ в возрасте одиннадцати лет и вашими шансами отпраздновать свое восемьдесят пятое день рождения.