Но, пожалуй, только справедливо, что последняя честь должна достаться физикам. В 1987 году престижный Кливлендский оркестр под управлением своего тогдашнего главного дирижера Кристофа фон Донаньи дал мировую премьеру новейшего произведения американского композитора-минималиста Филипа Гласса. Это произведение называлось The Light («Свет») и было заказано в честь достижения двух местных парней, Альберта Майкельсона и Эдварда Морли, ровно сто лет назад. Теперь известное каждому студенту-физику как эксперимент Майкельсона — Морли, их работа окончательно похоронила тогдашнюю общепринятую мудрость о том, что пространство заполнено эфиром, через который движутся небесные тела и такие явления, как свет, тем самым проложив путь для теории относительности Эйнштейна всего два десятилетия спустя. Когда сама наука заказывает искусство, она, безусловно, перестает быть филистерской.

Так что мне кажется, что человек эпохи Возрождения жив и здравствует. Но если вы хотите найти его или ее, вам, вероятно, не стоит искать в ближайшем гуманитарном факультете. Просто попробуйте посмотреть через лабораторный стол, прямо напротив вас.

Мы не часто ассоциируем поэтов с наукой, но мне кажется, что то, что отличает великого поэта от простого рифмоплета, во многом совпадает с тем, что отличает хорошего ученого от посредственного: это острая сила наблюдения и та способность к интроспекции, которая лежит в основе человеческой культуры во всех ее формах. Возьмем Роберта Бернса, величайшего из всех шотландских поэтов, чье 250-летие мы, кстати, также отмечали в 2009 году. Безусловно, Бернс был невероятно начитан, особенно для «скромного пахаря». Тем не менее, маловероятно, что он получил какое-либо существенное образование даже в элементарных науках середины XVIII века под руководством своего первого учителя, Джона Мэрдока. И когда старший Бернс (он изменил написание фамилии, когда родились его дети) взял на себя образование сыновей после того, как Мэрдок перешел к более финансово выгодным делам, он вряд ли почерпнул бы много пользы из таких книг, как «Физико-теология» и «Астро-теология» Уильяма Дерхема, которые старший Бернс одолжил в местном отделении книжного общества Эйра.

Действительно, Бернс был печально известен своим пренебрежением к образованным церковникам своего времени с их книжной ученостью и отсутствием здравого смысла. Как он заметил:

Иными словами, найди нормальную работу и займись фермерством или земляными работами. Или, говоря о достоинствах двух гигантов шотландского Просвещения, экономиста Адама Смита и философа Томаса Рида:

Все эти интеллектуальные усилия, а вы просто пересказываете то, что каждая торговка рыбой и так знает из фольклора.

Возможно, Бернс и не размышлял глубоко о планетарных сферах, природе света или трансмутации металлов, но он дал нам несколько ослепительно точных наблюдений в области психологии. Забудьте его стихотворение «Вошь» — вам не нужно искать дальше его чудесной повествовательной поэмы «Тэм О’Шентер», чтобы найти, на мой взгляд, две из самых проницательных строк, когда-либо написанных. Когда поэма начинается, Тэм сидит, «набухавшись» в пивной со своими друзьями, растрачивая свои скудные заработки с рыночного дня на выпивку. Тем временем, дома:

Можно указать на наблюдения, которые, хотя и окрашены, без сомнения, элементом личной заинтересованности со стороны Бернса, оказываются твердой наукой:

Это один из краеугольных камней современной эволюционной биологии: из-за того, как организована репродуктивная биология млекопитающих, самцы млекопитающих естественным образом предрасположены к полигинии. Только в тех случаях, когда самцы могут напрямую инвестировать в воспитание потомства, они выбирают моногамию. Следовательно, моногамия редко встречается у млекопитающих за пределами семейства псовых: 95 % видов млекопитающих спариваются полигамно.

К несчастью для Бернса, люди, возможно, являются одним из исключений, главным образом потому, что в нашем случае процесс воспитания простирается далеко за пределы момента отлучения от груди, позволяя самцам инвестировать в процессы социализации, а также через наследование накопленного семейного богатства. Конечно, человеческая моногамия — это не тот вид вечной, непоколебимой привязанности, которую мы часто ассоциируем с лебедями и многими птицами. В отличие от млекопитающих, 90 % видов птиц имеют моногамную систему размножения, что сам Бернс и отмечает:

Справедливости ради, стоит отметить, что чудеса современной молекулярной генетики раскрыли, что даже среди предположительно моногамных птиц внепарные спаривания удивительно часты. Действительно, вовсе не исключено, что каждое яйцо в кладке могло быть оплодотворено разным самцом, даже у видов, образующих пары. Оказывается, самка птицы может хранить сперму разных самцов и выборочно использовать ее для оплодотворения своих яиц, когда она будет готова их отложить.

Но есть пара замечаний, которые делает Бернс и которые особенно поразительны, не в последнюю очередь потому, что они выдвигают утверждения, которые были явно доказаны как истинные только в последнее десятилетие. Одно из них — это тот факт, что мы можем поддерживать лишь ограниченное количество дружеских связей в любой момент времени (см. Главу 3). Бернс намекает на это в своем «Послании Дж. Лапрейку»:

Второе замечание недалеко от того, чтобы быть поистине замечательным. Мы начали осознавать только в последнее десятилетие, что коренное различие между людьми и другими животными заключается в том, что люди могут отстраниться от мира, каким мы его воспринимаем, и спросить, каким он может быть в будущем. Животные не могут этого сделать, ибо их носы, так сказать, так крепко прижаты к жерновам опыта, что они никогда не могут задаться вопросом, мог ли мир быть иным, чем он есть, или почему мир должен быть таким, каким мы его находим, — два вопроса, которые делают возможными как науку, так и литературу. Последний куплет стихотворения «Мыши» говорит сам за себя: