Связь между Линкольном и Дугласом напоминает мне, довольно случайно, о чем-то еще в том же духе. Недавнее исследование Дугласа Джонсона и его коллег из Университета Небраски (который, как оказалось, находится в небольшом американском среднезападном городке Линкольн) отобрало группу людей, имевших относительно сильные политические взгляды — как правые, так и левые — для изучения их эмоциональных реакций на угрожающие картинки. Они включали изображения массивного паука на очень испуганном лице человека, оглушенного окровавленного лица и раны, покрытой личинками.

Сначала они разделили своих испытуемых на две группы: тех, кто набрал высокие или низкие баллы по защите интересов своего сообщества от внешних угроз — высокие баллы означали, что они решительно поддерживали военные расходы, обыски без ордера, смертную казнь, послушание, патриотизм, вторую войну в Ираке, молитвы на школьных собраниях и буквальную истинность Библии, и выступали против добрачного секса, иммиграции, пацифизма, контроля над оружием, однополых браков, абортов и порнографии. Затем, пока они смотрели на картинки, они измеряли физиологические реакции своих испытуемых, используя как кожно-гальваническую реакцию (потливость ладоней), так и амплитуду моргания глаз на громкий звук (инстинктивная реакция испуга). Те, кто набрал высокие баллы по шкале социально-дисциплинарных взглядов, имели гораздо более сильную физиологическую реакцию на эти угрожающие картинки, чем на нейтральные, по сравнению с теми, кто имел более либеральные взгляды.

Короче говоря, те, кто поддерживал более экстремальные позиции, особенно на политическом правом фланге, были более эмоционально отзывчивыми людьми — по сути, с большей вероятностью впадали в панику, когда происходило что-то непредвиденное или необычное, с большей вероятностью реагировали реакцией «бей или беги», чем обдуманным, рациональным ответом. Политика, как оказалось, — это просто эмоциональная реакция, как, вероятно, слишком хорошо знал любой демагог от Адольфа Гитлера и задолго до него, и задолго после.

Возможно, не удивительно, что на эти результаты также повлияло образование. То, как долго люди оставались в школе, отрицательно коррелировало с социально-защитными политическими взглядами: чем меньше образования получил испытуемый, тем с большей вероятностью он или она поддерживали правую политику. Но этот эффект был независим от физиологической реакции, просто служа для усиления физиологического эффекта, а не для его объяснения.

Эти конкретные физиологические реакции, вероятно, связаны с активностью миндалевидного тела (амигдалы), относительно небольшой, весьма древней части мозга, которая обрабатывает реакции на эмоциональные стимулы у всех млекопитающих. Конечно, возможно, что не столько то, как настроена ваша амигдала, делает вас политически экстремальным, сколько то, что ваша внутренняя нервозность делает вас более восприимчивым к вещам, которые могут показаться угрожающими вашему конкретному социальному миру. Образование, вероятно, играет важную роль в смягчении этой реакции, позволяя лобным долям (где происходит большая часть сознательной работы мозга) противодействовать эмоциональным реакциям более взвешенным взглядом, что объясняет, почему образование неизменно является другом либеральной политики.

Одной из краеугольных камней британской демократии, конечно, всегда была система суда присяжных. Со времен средневековья «двенадцать хороших и честных мужей» садились и просеивали доказательства, чтобы решить виновность или невиновность тех, кто был привлечен к суду. Поэтому неудивительно, что когда британское правительство недавно предложило отменить суды присяжных в некоторых видах судебных разбирательств, Палата лордов — вечный страж древних традиций, моральной прямоты и привилегий — решительно отклонила предложенный законопроект. Это заставило меня задуматься о психологии присяжных. В течение семисот лет система присяжных — право быть судимым своими равными — была неприкосновенной по английскому праву и всем его производным по всему миру. Но, учитывая количество дел, приговоры по которым были отменены в последние годы, мне интересно, предпочли бы вы в следующий раз, когда государство держит вас на прицеле, не быть судимым присяжными.

Система присяжных была введена, изначально, исключительно в пользу их лордств. Сделка (закрепленная в Великой хартии вольностей, принятой в Раннимеде в 1215 году), которую английские дворяне заключили с эвфемистически названным Добрым королем Джоном, давала им право быть судимыми своими сверстниками, а не сталкиваться с суммарным правосудием со стороны короля и его довольно сомнительных приспешников. Лишь столетия спустя это право было распространено на всех и каждого (то есть на остальных из нас, крестьян).

Все хорошо. Но подумайте о контексте, в котором происходили такие судебные процессы. Население было крошечным, и двенадцать хороших и честных мужей из числа присяжных набирались в основном из тех, с кем вы жили. Для большинства практических целей вас действительно судили ваши сверстники. По сути, когда их просили решить, действительно ли вы украли башмак у Старой Матушки Хаббард, они полагались на свое личное знание о вас: действительно ли вы тот тип человека, который мог бы это сделать? Им, вероятно, даже не нужен был суд, чтобы прийти к правильному выводу. Хорошо… иногда они выносили оценочные суждения и принимали чью-то сторону, но вас действительно судило ваше сообщество и то, что оно считало приемлемым поведением.

Сегодня, однако, все совсем иначе. Во-первых, очень маловероятно, что присяжные знают о вас вообще что-либо. Действительно, адвокаты настаивают на этом и будут просить суд отклонить присяжных, у которых есть какие-либо личные знания о подсудимых или деле. Как подсудимый, вы могли бы считать это преимуществом, конечно: лучше, чтобы люди без предвзятости решали вашу вину. Но мне интересно, служат ли интересы сообщества так уж хорошо, когда ошибки правосудия означают hefty выплаты из ваших налогов людям, которые были необоснованно осуждены. И, конечно же, hefty выплаты адвокатам, которые получают деньги независимо от того, выиграют они или проиграют, или даже если они выполняют свою работу с доказательствами лишь наполовину прилично…

Вторая проблема заключается в том, что криминалистика стала настолько технической. Действительно, адвокаты часто вынуждены упрощать доказательства, чтобы присяжные могли понять их значение, создавая еще больше возможностей для путаницы. Это оказалось особой проблемой в делах о мошенничестве, которые часто включают в себя чрезвычайно сложные финансовые операции, для понимания которых требуется IQ Эйнштейна.

В-третьих, даже дела умеренной продолжительности становятся очень обременительными для присяжных. В мире трехсекундного внимания телевидения концентрация, необходимая для отслеживания запутанных юридических аргументов, сложных доказательств и множества нитей вывода и намеков, которые может развернуть хороший адвокат, неизбежно подвергнет испытанию большинство нормальных людей далеко за пределами их естественных способностей. Они просто не могут запомнить все детали. Причина довольно проста: десятилетия исследований в области психологии показали, что память о нашем опыте не похожа на видеокассету. Вместо этого мы запоминаем несколько ярких черт того, что произошло. Когда нас просят вспомнить, что произошло, мы заполняем детали и пробелы на основе правдоподобия — того, что, скорее всего, имело место, учитывая наш повседневный опыт, — вот почему свидетели часто не сходятся во мнениях относительно того, что они видели.