Но «мамочкин язык» оказывает гораздо более важные эффекты, чем просто успокоение ребенка. Он может кардинально повлиять на скорость, с которой младенец достигает вех своего развития. Мариле Монно, тогда аспирантка по биологической антропологии в Кембриджском университете, наблюдала за 52 матерями и их новорожденными детьми в течение первого года жизни ребенка. Она обнаружила, что у тех матерей, которые чаще использовали «мамочкин язык», дети росли быстрее и быстрее достигали ранних вех развития (например, начинали улыбаться), чем у тех, кто использовал его реже. Это довольно пугает.

Матери обезьян и человекообразных обезьян не напевают своим детям. Они даже не качают их. Похоже, это свойственно только людям. Тем не менее, нетрудно представить, как мог возникнуть «мамочкин язык», хотя точно сказать, когда именно это могло произойти, немного сложнее. Если напевание успокаивает ребенка, а менее капризный ребенок более здоров, то, вероятно, на матерей оказывалось весьма значительное давление отбора, заставляющее их делать подобные вещи. Но почему мы, люди, а не, скажем, наши двоюродные братья, человекообразные обезьяны? Ответ, безусловно, связан с тем фактом, что человеческие младенцы рождаются примерно на целый год недоношенными по сравнению с тем, чего можно было бы ожидать от обезьяны или обезьяноподобной обезьяны с размером нашего мозга (об этом я расскажу подробнее позже). Для сравнения, детеныши человекообразных обезьян могут в значительной степени позаботиться о себе сами. Человеческие младенцы нуждаются в гораздо большем внимании и действительно не достигают того же уровня развития, что и новорожденный детеныш шимпанзе, пока им не исполнится год. Поскольку многострадальным родителям человеческого младенца приходится проделывать гораздо больше работы, механизм, успокаивающий и умиротворяющий капризного ребенка, должен был быть тем более необходим в нашей родословной.

Если это так, то, возможно, это дает нам подсказку о том, когда он мог эволюционировать. Если это была реакция на радикальное изменение модели родов, которое произошло в результате последнего большого скачка в увеличении размера мозга, то мы можем, возможно, указать на появление архаичных людей около полумиллиона лет назад. Это вполне могло совпасть с зарождением музыки. «Мамочкин язык» мог быть предшественником музыки или же служить мостиком между музыкой и языком.

«Мамочкин язык» на самом деле не является языком. Хотя он часто состоит из слов, это не обязательно. Часто это просто бессмысленные слоги. У него много общего с детскими стишками: ритм, рифма и аллитерация. «Хикори, дикори, док…» Само по себе это предполагает, что он задолго предшествовал эволюции языка. Все это гораздо больше похоже на безсловесное пение или напевание — чистую музыку. В этом он имеет много общего с морскими шанти. И он также имеет много общего с той самой необычайной и уникальной формой вокальной музыки — песнями для валяния шерсти (òrain luaidh на гэльском), которые исполняют женщины Внешних Гебридских островов. Отчасти это просто бессмысленные слоги, отчасти — остроумные, а часто и грубоватые размышления о жизни, окрашенной бедностью и тяжелым трудом, и не так уж редко трагедией. Эти необычайные песни веками пели женщины, растягивая и смягчая свежевытканый твид вокруг кухонного стола. Передаваемые из уст в уста из поколения в поколение, они представляют собой замечательную и уникальную традицию. Интересно, не представляют ли они собой самые первые ситуации, когда использовался язык — женщинами у костра или во время сбора фруктов и клубней. В синхронном пении есть что-то, что особенно хорошо способствует высвобождению эндорфинов: многие голоса облегчают работу.

В конечном счете, конечно, язык эволюционировал, чтобы позволить нам интегрировать большое количество социальных отношений. И делает он это, позволяя нам обмениваться информацией о других людях, которые отсутствуют. Иными словами, разговаривая с одним человеком, мы можем узнать очень многое о том, как другие люди, вероятно, будут себя вести, как нам следует реагировать на них при реальной встрече и какие у них отношения с третьими лицами. Все это позволяет нам более эффективно координировать наши социальные отношения внутри группы. И это, вероятно, особенно важно в больших, рассредоточенных группах, характерных для современных людей.

Это объясняет наше увлечение светскими сплетнями в газетах и то, почему сплетни об отношениях составляют подавляющую часть человеческих разговоров. Даже беседы в таких august местах, как университетские кофейни, как правило, колеблются между академическими вопросами и сплетнями об отдельных личностях. Чтобы получить представление о том, насколько важны сплетни, мы отслеживали разговоры в университетской столовой, оценивая тему каждые тридцать секунд. Социальные отношения и личный опыт составляли около семидесяти процентов времени разговора. Около половины этого времени было посвящено отношениям или опыту третьих лиц (людей, отсутствующих при разговоре).

Но поскольку мужчины склонны больше говорить о своих собственных отношениях и опыте, тогда как женщины чаще всего говорят о чужих, это может указывать на то, что язык эволюционировал в контексте социального сплочения между женщинами. Большинство антропологов предполагали, что он эволюционировал в контексте мужских отношений, например, во время охоты. Предположение о том, что женская социальная связь, основанная на знании отношений других людей, была более важной, гораздо лучше согласуется с представлениями о структуре обществ нечеловеческих приматов, где отношения между самками имеют первостепенное значение.

Тот факт, что разговоры позволяют нам обмениваться информацией о людях, которые отсутствуют, имеет жизненно важное значение. Это позволяет нам научить других тому, как относиться к людям, которых они никогда раньше не видели, или как справляться с трудными ситуациями до того, как им придется с ними столкнуться. В сочетании с тем фактом, что язык также позволяет легко классифицировать людей по типам, мы можем научиться тому, как относиться к классам индивидов, а не быть ограниченным отдельными личностями, как приматы при груминге. Мы можем договориться давать определенным типам людей специальные маркеры, такие как ошейники для собак, белые лабораторные халаты или большие синие каски, которые позволяют нам вести себя по отношению к ним надлежащим образом, даже если мы никогда раньше не встречались. Без этих знаний нам потребовались бы дни, чтобы понять основы отношений.

Классификации и социальные условности позволяют нам расширить сеть социальных отношений, создавая сети сетей, и это, в свою очередь, позволяет нам создавать действительно очень большие группы. Конечно, уровень отношений при этом неизбежно довольно грубый, но, по крайней мере, он позволяет нам избежать серьезных социальных оплошностей на более поверхностных уровнях взаимодействия, когда мы впервые встречаем кого-то, кого мы не знаем лично. Примечательно, что когда дело доходит до действительно интенсивных отношений, которые особенно важны для нас, мы неизменно отказываемся от языка и возвращаемся к той старомодной форме прямого взаимодействия приматов — взаимным «обнимашкам».

Итак, похоже, у нас здесь есть теория эволюции языка, которая, кажется, также объясняет ряд других аспектов человеческого поведения. Она объясняет, почему сплетни о других людях так увлекательны; она объясняет, почему человеческие общества так часто иерархичны; она предсказывает небольшой размер разговорных групп; она хорошо согласуется с нашим общим пониманием того, почему у приматов мозг больше, чем у других млекопитающих; и она согласуется с общим мнением о том, что язык эволюционировал только с появлением современных людей, Homo sapiens.