— И потому заслужил смерть? — прошипела я.

— Тебе трудно это понять.

— Нет, мне трудно понять другое: как ты мог говорить мне, будто не веришь в убийства дефективных, и совершить это прямо сейчас! — взорвалась я.

Все остальные в комнате перестали существовать. Я отчаянно боролась с его магнетическим притяжением, пока бездонные сапфировые омуты держали меня, но сейчас эти сапфиры пошли трещинами и помутнели. Я пыталась отыскать в них того человека, которого встретила когда-то, но Коллин, отворачиваясь, отступил первым.

— Это было в прошлом.

Я покачала головой. За окном сдвинулась пелена облаков, и бледный лунный свет залил комнату, словно отвечая на крутившиеся в голове вопросы. Какую роль мне суждено сыграть? Сознание затопила зловещая, мертвая тишина. Мне нужно вниз, на землю. Они, живущие здесь, наверху, ничего не понимают. И я не знала, что станется с моей душой, если я останусь в этом месте.

— Я бы хотела вернуться к себе, пожалуйста, — произнесла я, насильно заставляя голос звучать ровно.

— Филипп, вызови капсулу и подготовь Силы к брифингу. Грегори, проводи ее и убедись, что она добралась до дома. Мы не можем позволить себе больше ошибок.

Я смерила Коллина долгим взглядом, видя его истинное лицо яснее, чем когда-либо прежде.

— Я еду с ней, — твердо заявила Нора, делая шаг в мою сторону, пока я обходила Коллина по пути к лестнице.

Грегори уже ждал у балконных дверей. Посмотрев на него, я поняла, что он оказался прав: этот синий цвет действительно потрясающе подчеркивал его глаза.

— Нет, ты останешься, — отрезал Коллин. — Ты никуда не поедешь.

— Ей нельзя оставаться одной. — Нора упрямо встала рядом и взяла меня за руку.

— Подумай о своем потомстве, — с угрозой произнес Коллин. В его голосе прорезалась такая леденящая сила, что у меня внутри все содрогнулось.

Нора резко развернулась к нему, бледнея от ярости:

— Ты не посмеешь использовать моих детей против меня, — прошипела она сквозь зубы. — Ты не посмеешь впутать их. Никогда не смей втягивать их в это, ты понял меня?!

— Я — нет, — твердо отчеканил Коллин, не двигаясь с места. — Не втяну. Но мы оба прекрасно знаем, что их все равно втянут.

Нора отшатнулась, словно ее ударили. Грегори заметно вздрогнул, его губы сжались в узкую линию. Он смотрел не на меня, все его внимание было приковано к Норе. В памяти мгновенно всплыло то признание, которое я подслушала в «Пруду», и этот звенящий голос в ответ. Боже, предо мной стояла та самая Нора. Как я могла быть такой слепой и упустить это?

— Арабелла почти достигла совершеннолетия, — продолжал Коллин. — Они используют девчонку, чтобы добраться до тебя.

Нора медленно разжала пальцы, выпуская мою руку. По ее щеке покатилась одинокая слеза.

— Ты бы не посмел.

Грегори сделал всего два шага, но стоило Норе перехватить его взгляд, как он замер, намертво сжав кулаки. Его била крупная дрожь. Казалось, он тратит последние крохи воли, чтобы не броситься к ней.

Филипп отступил в тень, равнодушно наблюдая за сценой:

— Силы будут готовы через двадцать минут, — негромко напомнил он.

— Все в порядке, Нора. Оставайся здесь, — тихо сказала я. Я мягко коснулась локтя Грегори, увлекая его к ждавшей снаружи капсуле. — Пойдем.

Коллин снова перехватил мою руку, заставляя остановиться. Я не стала вырываться, а лишь посмотрела на него, чтобы произнести слова, которые окончательно уничтожили все между нами.

— Если говорить прямо, я жалею, что ты выбрал меня.

— О чем ты?

— О выборе, — ответила я, резким движением высвобождая запястье. — Ты сделал неправильный выбор.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ



Через несколько минут я уже сидела в капсуле с Грегори. В его глазах застыла скорбь, о которой мне не хотелось знать.

— Спасибо, — тихо пробормотал он.

— Я не имела отношения к тому, что тебя заставили надеть синее, — сказала я. — Мне жаль.

— Не стоит, сестренка. Меня это не задело.

— Как это может не задевать?

— Это просто цвет. Он не имел никакой власти, пока тебе не сказали, что она у него есть. Мне приказали надеть его, я надел. — Грегори усмехнулся, но эта усмешка не коснулась глаз. — Клуб семейных разочарований, помнишь? Похоже, теперь в нем только я, раз уж ты стала марионеткой иллумов.

— Я не марионетка. — От его слов мой план только набирал обороты.

— После сегодняшнего вечера в глазах элиты ты именно она.

— Я не хочу ею быть, — ответила я.

Грегори снял пиджак и бросил его на пол.

— Если иллумы чему-то меня и научили, так это тому, что им плевать, чего ты хочешь.

— Есть совет?

Грегори растянулся на сиденье, закинув руки за голову и глядя в ночное небо.

— Да. Никогда ни о ком не заботься. Чем меньше тебе не все равно, тем меньше ты рискуешь потерять.

— А если уже слишком поздно?

Потому что мне было не все равно. Мне было не все равно, что будет с теми детьми и их биологическими матерями. Мне было больно за убитого мужчину. Я переживала за раны Вайолет и ее скрытую любовь к Роуз. Я думала о Ло и ее стремлении доказать матери, что та неправа. О Норе, о том, через что они ее заставили пройти. О Грегори. О том, что иллумы сделали с Хэлом. Я так сильно принимала все близко к сердцу, что, казалось, вот-вот сломаюсь под тяжестью этой ноши. Я переживала о…

Капсула резко пошла на снижение. Я приветствовала это падение, отпуская последнее, о чем, как мне казалось, я заботилась. Пике вырывало из меня любые чувства к Коллину, оставляя их там, среди его облаков и тех ужасов, что я там обнаружила.

Грегори посмотрел прямо на меня, словно видел насквозь. На его лице читалось полное опустошение.

— Тогда просто никогда не позволяй им узнать об этом.

Капсула остановилась, двери открылись.

— Ты говорил, что они всегда на шаг впереди.

— Говорил.

— Значит, если они на шаг впереди, разве они не узнают?

— Скорее всего.

— И что мне тогда делать?

— На этот вопрос ответишь только ты сама.

— А что бы сделал ты?

Грегори указал на синий костюм.

— Нет ничего, чего бы я не сделал, сестренка.

— Ты любишь ее? — спросила я.

Грегори рассмеялся. В этом смехе было столько печали. Капсула окончательно замерла, и он принялся крутить золотое кольцо на пальце.

— У меня нет слов, чтобы описать то, что я к ней чувствую. Она… — Грегори сглотнул, качая головой и глядя на звезды, — …все, везде. Звезды, земля, сам воздух. Она все. Нет ничего, чего бы я для нее не сделал.

Я хотела знать, как это случилось, но не спросила. Я вышла из капсулы, пока Грегори мыслями тянулся к звездам. Человек, который называл себя ужасным. Он позволял клеймить себя последними словами и играл эту роль ради чувств, на которые не мог ответить, ради защиты той, которую не мог получить. Возможно, он был самым достойным человеком из всех, кого я встречала, и никто никогда об этом не узнает.

Я знала свои следующие шаги, но не знала их последствий. Рука метнулась к двери, придерживая ее открытой.

— Что такое? — спросил Грегори, присаживаясь.

— Ты не ужасный человек, Грегори.

Мы встретились взглядами. Я отпустила двери, не дожидаясь ответа, и капсула устремилась прочь.

Мой план обретал форму с каждым шагом к жилым помещениям. Я прижала руку к сканеру, прежде чем направиться к гардеробу.

Аккуратно развешанные яркие платья вытеснили серые тона. Раньше я была счастлива видеть их каждый день. Я тщательно выставляла каждое, подбирая туфли и сумочки в тон, относилась к ним как к священным символам их прекрасного мира. Но они не были священными. Это были личины, призванные отвлечь нас от совершаемых ими ужасов.

Я сорвала с себя расшитое бисером платье, отчаянно желая освободиться. Рвала горловину, пока ткань не поддалась, тяжело упав на пол и рассыпая бисер. На подоле обнаружилось пятно, и в груди что-то надломилось.