Лежа в постели в полном одиночестве, я то и дело вспоминала ту картину с обнимающейся на прощание парой. Мне казалось, я начинаю понимать всю глубину их отчаяния. Это пугало до дрожи, но, как и со всеми своими страхами, я поступала привычным образом, просто игнорировала их. Бежала от них. Нам следовало бы все обсудить, но мы молчали. Вместо этого мы рассматривали шедевры искусства с таким видом, будто в нашем распоряжении была целая вечность. Я смотрела на Хэла так, словно он был моим личным, персональным закатом. Позволяла ему заворожить себя, отвлечь, и ценила его каждую секунду еще сильнее именно потому, что этот миг был мимолетным. Я просто не могла отвести глаз.

Но, как и любой закат, этот тоже должен был угаснуть.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ



Следующим утром, в день званого ужина, я обнаружила Хэла в своем кресле. Он закинул ноги на мой стол и созерцал потолок.

— Привет. — Я улыбнулась и отсканировала запястье.

— Привет, — отозвался Хэл, демонстрируя ямочку на щеке. Он пересек комнату, направляясь к мусорной корзине, и его рука мимоходом коснулась моей. От этого мимолетного касания все мое тело словно ожило. Я села в кресло и вошла в систему. Едва загрузилось первое произведение искусства, я повернулась к Хэлу. Он прихрамывал. Едва заметно, но это угадывалось при каждом шаге на правую ногу.

— Ты в порядке?

Хэл перевернул мусорное ведро вверх дном и со стоном сел.

— Устал, но теперь все хорошо.

Я нахмурилась.

— Ты не выглядишь хорошо.

— Тяжелая смена. Физический труд рано или поздно дает о себе знать, — беспечно бросил Хэл. — Что думаешь об этой работе?

На картине была изображена беременная женщина в длинном платье, украшенном золотыми кругами и яркими геометрическими узорами. Ее грудь была обнажена, а взгляд устремлен на округлый живот. За ее головой темнел человеческий череп. У подола платья три женщины, словно в трауре, склонили головы. Я мазнула глазами по названию: «Надежда II» Густава Климта. Внутри все оборвалось. Женщины казались полными раскаяния, будто череп предсказывал будущее ребенка.



— Мне не нравится, — призналась я, желая отвернуться. Я возненавидела эту картину за то, что она искаженно показывала то, что могло ожидать любого моего ребенка. Что они проживут мою жизнь, скрываемые от всех, презираемые за то, что не в силах контролировать. За то, чем наградила их я. Это определит траекторию их жизни… или смерти.

— Почему?

— Потому что тех, у кого рождается потомство, ждут лишь печаль и горе, — ответила я, заерзав на стуле.

— Печальные вещи тоже могут быть красивыми, лунный свет.

— Я не согласна. — Я отвела взгляд от картины и посмотрела на экран. — Странно. Ее перенаправляют. Обычно они избавляются от полотен, на которых изображены люди.

— Возможно, они не хотят терять мысль о том, что рождение ребенка — это трагедия.

Я больше не могла смотреть на эту картину. Один клик, и она исчезла. Я глубоко выдохнула.

Следующее полотно завораживало своим призрачным, почти неземным сиянием. Над спящим городом простиралось ночное небо, где в вихре кружились звезды, сияла луна, и длинные мазки кисти превращали свет в движение. Высокий темный кипарис тянулся к небу, словно стремился коснуться этого водоворота. Это было потрясающе и совсем не походило ни на одно ночное небо, которое мне доводилось видеть.

«Звездная ночь» Винсента ван Гога. Я застыла, осознав, что ее написал тот же художник, который создал «На пороге вечности» — картину с отчаявшимся человеком, закрывшим лицо руками.



Я прикусила губу, потерявшись в контрасте теней и света.

— Что думаешь? — спросил Хэл. Я повернулась и обнаружила, что он пристально смотрит на меня.

— Человек, который запечатлел такую боль, одновременно создал и такую красоту. Мне хочется спросить у художника, что было вначале.

— И как думаешь ты? — спросил Хэл, подаваясь ко мне.

— Сначала красота. После такой боли уже невозможно вернуться назад.

Хэл тихо рассмеялся, и этот звук оставил после себя мурашки на коже. Но в его глазах затаилась грусть.

— Боль делает все еще прекраснее. После нее ты смотришь на все иначе. Не сразу. На это требуется время, но знание самой темной бездны… — Хэл запнулся. — Оно позволяет тебе прочувствовать самые высокие пики.

— Не думаю, что мне захочется увидеть пики, если ради этого придется познать бездну, — призналась я.

Хэл покачал головой.

— Захочется, лунный свет. Обещаю тебе, захочется. Просто они лишили тебя выбора.

Коммуникатор несколько раз звякнул. Я повернулась и выудила его из сумки.

— Какие новости из верхнего мира? — поинтересовался Хэл.

Я бегло прочитала два сообщения, первое из которых было от Коллина:

Твой рабочий график обновлен. С нетерпением жду встречи сегодня вечером. Платье я выбрал лично. Коллин.

Второе сообщение было официальным уведомлением, меняющим мою рабочую неделю с ежедневной на формат «пять на два». Начиная с завтра, у меня будет два выходных дня.

— Мое расписание официально изменили. Следующие два дня я не работаю, — сообщила я ему.

— Значит, дела продвигаются, — сухо прокомментировал Хэл. — Даже несмотря на статью в прессе.

Это был первый раз, когда он вспомнил о прессе за последние дни.

Прежде чем я успела ответить, Хэл потер челюсть и поднялся.

— Что ж, тогда увидимся через два дня.

— Не делай так, — взмолилась я, тоже вставая.

— Чего не делать? — Хэл скрестил руки на груди.

— Не уходи из-за того, на что я никак не могу повлиять, — выпалила я в сердцах.

— Я и не ухожу.

Я подалась вперед и перехватила его за руку.

— Уходишь. Ты пытаешься сбежать.

— Было бы проще, если бы я ушел, — признался Хэл, глядя через мое плечо на картину. — Однажды у тебя хватит духу спросить, и не думаю, что я отвечу «нет». — Его взгляд скользнул по моим губам, прежде чем он отстранился.

Я запрокинула голову, вглядываясь в его искрящиеся глаза.

— О чем ты говоришь, Хэл?

— Я искал… — Хэл покачал головой. — Все не должно было обернуться вот так.

— Что ты искал?

— Не это, — признался он.

— А ты думаешь, я искала этого? — воскликнула я, яростно жестикулируя между нами. — Я была счастлива здесь, внизу, жила своей жизнью. А потом появился ты, а следом этот контракт. Я была счастлива здесь!

— Нет, не была. Ты была одинока.

— Тебе-то откуда знать! — практически выкрикнула я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Мне было отлично одной.

— «Отлично» — это не чувство, — отрезал Хэл.

— Это лучше, чем то, что я чувствую сейчас. Зачем вообще меня тревожить, если ты собираешься сбегать каждый раз, когда сталкиваешься с реальностью?

— Мне следовало уйти в тот самый день, когда я увидел, как ты смотришь на ту картину, словно видишь в ней нечто большее. Мне следовало оставить тебя в покое.

— Тебе следовало оставить меня в покое, потому что я ношу серое, а ты синее! — выплюнула я. Мой гнев превратился в нечто уродливое, злое, и лавина эмоций и мыслей, от которых я так долго бежала, наконец прорвала плотину.

Хэл сжал кулаки, весь напрягся, и я поняла, что перешагнула черту.

— Да, ты носишь серое, — процедил он сквозь зубы. — И это не ставит тебя выше меня. Это делает тебя безмозглым сосудом, который они используют для удовлетворения своих прихотей. Вот что дает тебе твоя серая одежда. Ты правда думаешь, что Нора, Коллин или Филипп когда-нибудь примут тебя за кого-то, кроме дефективной? Это все фальшь, игра, а ты просто в нее вляпалась, уверяя, что он другой, даже когда он тебя использует.

Меня словно окатили ледяной водой.

— Я не называла тебе их имен.