Я узнала этот взгляд сторонника. Люди восставали против иллумов. Иллумы контролировали прессу. Иллумы распределяли роли, статусы, партнеров. Иллумы контролировали абсолютно все. А я была партнершей иллума.

Он посмотрел на меня так, словно я представляла угрозу.



Оказавшись в безопасности жилых помещений, я прислонилась головой к двери и закрыла глаза, сдерживая подступающие слезы. Одиночество от осознания того, что ты не принадлежишь ни к одному из миров, было сокрушительным.

Раздался тихий стук в дверь, и я впустила Ло. В руках она держала унылый пластиковый контейнер с кашей, но ее лицо буквально сияло.

— Меня одобрили, Эмелин, меня одобрили! — воскликнула Ло, прыгая с ноги на ногу.

— Ло! Это потрясающе. Что ты чувствуешь?

— Будто я парю в облаках, — восторженно выдохнула Ло, кружась по комнате. — Больше никакого серого. Я буду носить самые роскошные платья и танцевать на балах.

Я рассмеялась, глядя, как она вальсирует по моей комнате, используя пластиковый поднос в качестве воображаемого партнера. Меня накрыла волна облегчения. Я не буду совсем одна там, в облаках. Я достала свою еду из черного ящика и вернулась к Ло, попутно оглядывая комнату. На одно безумное мгновение мне показалось, что Хэл мог что-то забыть.

— Так где будем есть? — спросила Ло.

Здесь не было ни столов, ни стульев. Раньше я всегда думала, что наши комнаты оставляли пустыми из-за дефицита. Но увидев жилье элиты, я поняла истинную причину: нас лишали мебели, чтобы удержать от посиделок, от сближения.

Мы устроились прямо на полу. Я ела быстро, тело все еще отчаянно требовало подзарядки после утреннего бега.

— Начни с самого начала, — скомандовала Ло. — Я хочу знать абсолютно все.

И я рассказала ей про прошлую ночь. О том, как пропала одна из Скворцов, как Коллин не смог прийти на ужин к моей кровной семье, о загадочном синем платье и о словах отца, который признался, что истребил бы всех дефективных, будь его воля, — на этом моменте Ло в ужасе ахнула. Рассказала про свой побег и утреннюю встречу с Коллином. О том, как он убеждал меня бежать к нему, если возникнет нужда. И о том, что там были его сестра-близнец Нора, Филипп и Грегори.

— Нора сказала, что Филипп ей как брат, — призналась я, и аппетит окончательно пропал. — Это было больно. У моей кровной семьи там, наверху, есть настоящая жизнь, у них глубокие, прочные связи.

— Не буду делать вид, будто понимаю, каково это, — отозвалась Ло. — Моя биологическая мать тоже была из людей с незначительными дефектами, и я была ее единственным ребенком. Отец мой из элиты, но я его в глаза не видела. Я оказалась ему не нужна, стоило тестам выявить у меня дефекты. Я стала провалом. Из-за моих показателей маму в итоге сослали в Святилище, а после меня она и вовсе загремела в синие. Перед уходом она заявила, что я сломала ей жизнь. Я была ее билетом наверх, а в итоге все испортила. Ее последними словами мне было пожелание, чтобы я заключила контракт и мой ребенок родился точно таким же, как я, чтобы я на своей шкуре познала этот позор. — Ло умолкла, не отрывая взгляда от пола.

Тоска и ярость болезненно сжали мое сердце.

— Ло, я не знала…

Она лишь повела плечом.

— Не люблю об этом говорить. Знаешь ли, не особо весело годами носить клеймо неудачницы, когда тебе даже не дали шанса попытаться.

Я знала. Прекрасно знала. У скольких женщин в этом здании за плечами была точно такая же история? Возможно, мы могли бы стать друг для друга опорой и утешением, если бы нас с самого начала не стравливали, превращая в соперниц. Насколько иными стали бы эти серые коридоры, если бы мы заботились друг о друге, а не видели друг в друге конкуренток?

— Вот почему этот контракт для меня так важен, — призналась Ло, и в ее глазах вспыхнула непоколебимая решимость. — Если у меня получится успешный союз, я докажу, что она была не права.

Я посмотрела на Ло, словно впервые разглядев ее по-настоящему. Протянув руку, я крепко сжала ее ладонь:

— Давай покажем ей, от чего она отказалась.

Ло улыбнулась мне, хотя ее глаза повлажнели от слез.

— Расскажи, Эмелин, к чему мне вообще готовиться там, в облаках?

И я рассказала. Мы говорили обо всем, с чем я столкнулась наверху, включая прессу и ту злополучную статью, пока стрелка часов не приблизилась к комендантскому часу.

Ло поднялась, потянулась и направилась к дверям.

— Спасибо тебе, Эмелин. За все.

Откровенное признание сорвалось с моих губ, заставив ее замереть на пороге:

— Ты была права, Ло. Проходить через все это вместе действительно лучше.

— Я знала, что ты рано или поздно это признаешь. — Ло расплылась в улыбке.

Когда она ушла, я выбросила мусор и без сил рухнула на кровать. Я тщетно пыталась разложить по полочкам лавину событий последних дней, и единственным способом унять этот гул было поддаться сну. Засыпая, я вытянула руку с сияющим золотым браслетом на пустующую половину постели.



Прошло два дня. Моя кровная семья хранила такое же гробовое молчание, как и предыдущие двадцать семь лет, и меня это полностью устраивало. От Коллина не было никаких вестей. Я не знала, объявлялся ли Жнец, и Коллин был слишком занят им, или он просто получил от прессы все, что хотел, и поводов для разговоров больше не осталось. Впрочем, он снова прислал мне цветы, которые теперь стояли в моем кабинете. Я даже не удосужилась прочесть карточку.

У меня было два занятия с домашним ГИ, которому я дала имя Фрида, в честь художницы, чье имя изредка мелькало в архивах. Оба утра Фрида начинала с объявления, что я вошла в лютеиновую фазу цикла, что бы это ни значило. Мои общие показатели восстановились после побега. С какими-то отдельными питательными веществами и минералами были трудности, но уровень дофамина оставался стабильно высоким.

Первый урок снова был посвящен этикету, после чего плавно перетек в лекцию о моих обязанностях как фертильного сосуда. Желудок болезненно скрутило от того, как сильно слова Фриды перекликались с нашими занятиями в Академии, вскапывая пласты жутких воспоминаний, каждое из которых заканчивалось тем, как из моей жизни навсегда исчезало веснушчатое лицо.

На следующий день начались уроки танцев. Фрида вкратце описывала движения, запускала короткое видео с демонстрацией, а затем на полу проступали светящиеся контуры стоп, по которым я должна была ступать. Танцевать в одиночестве посреди комнаты на рассвете казалось верхом нелепости. И все же я позволила музыке прогнать прочь все страхи и неуверенность.

Мелодия была прекрасной, с такими чувственными взлетами и падениями, что тело само тянулось за ними. Когда музыка стихла, я осталась стоять запыхавшейся, но с нетерпением ожидающей следующего урока. Это было совсем не похоже на бег, однако после танца меня накрыло то же приятное, желанное умиротворение.

Оба вечера Ло приносила свой ужин ко мне, уверяя, что на моем этаже есть еду куда комфортнее. Мы в деталях обсуждали ее грядущее первое свидание. К счастью, ей пришло уведомление, что их встреча состоится завтра в публичном месте, как раз в тот вечер, когда у меня был назначен ужин с Коллином, Норой и ее партнером Уильямом в «Пруду». Похоже, мы и впрямь разделим этот путь на двоих.

И пока мы без умолку болтали о тонкостях репродуктивных контрактов, о Хэле я не обмолвилась ни словом. Дважды я едва не выдала его, но меня вовремя останавливал страх. А может, даже не страх, а стыд. Как бы то ни было, эти мысли я заперла на замок.

Хэл навещал меня оба утра. Он не вспоминал ни про прессу, ни про моего партнера. Не комментировал он и то, как медленно увядали присланные цветы. Я же, в свою очередь, не расспрашивала его о том стороннике, который разразился предупреждающим свистом при виде меня. Мы говорили об искусстве, поддразнивали друг друга и старательно кружили вокруг очевидной для обоих правды: у этого — у всего, что между нами происходило — был свой срок годности. Финал неумолимо приближался, и мы ничего не могли с этим поделать.