— Ты уже сдался, — покачал я головой. — Ты уже умер. А мне в отряде не нужен человек, подрывающий боевой настрой.

— Какой настрой? — Хаджи указал на Горохова. — Твои люди измотаны. Ранены. Они не бойцы. Вы все умрете тут. Мы умрем.

— Э, слышь, дед, — набычился Горохов, — ты давай, за себя говори…

— Молчи, мальчишка, — зыркнул на него Хаджи, потом снова обратился ко мне и повторил: — Мы все тут умрем. Ясно тебе?

— Так уходи и не умирай, — сказал я, заглядывая ему в глаза.

Несколько мгновений мы с Хаджи сверлили друг друга взглядами. Потом он сплюнул себе под сапоги и двинулся прочь.

— Мда, — вздохнул Горохов, провожая Хаджи взглядом. — А я так и думал, что толку с этого деда не будет.

— Чего я пропустил-то? — подоспел Стоун.

Никто не отреагировал на его появление.

Стоун поводил взглядом от одного к другому, потом глянул на меня:

— И куда этот старик пошел?

— Не будем отвлекаться, — проигнорировал я Стоуна. — Нужно продумать план действий.

— Продумать-то продумаем, — вздохнул Горохов, — но если так подумать, старик-то прав. Встретить их тут, в русле, было бы неплохо. Да только пойдут они по дороге. И прямиком в кишлак.

Стоун глянул на Горохова, приподняв бровь. Фокс вздохнул. Снова огляделся.

— А место для засады тут и правда неплохое. Если задуматься, — снайпер глянул на меня.

— А толку-то? — пожал плечами Горохов.

— Толк будет, — задумался я.

Пограничники и Стоун переглянулись, а потом все как один уставились на меня.

— Чего-то придумал? — кивнул горохов вопросительно.

— Есть идейка, — я улыбнулся. — Но для этого сначала придется навязать Кариму-Паше свою игру.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — спокойно и совершенно беззлобно проговорил Карим-Паша своим бархатным, высоковатым голосом.

Это был не вопрос. Захир сглотнул. Он знал.

— Да, Карим-Паша, — проговорил Захир, когда вошел в комнатку дома, где квартировал Паша.

— Тогда расскажи. Кто эти трое, которых расстреляли вчера на дороге?

Захир попытался собраться. Он ожидал этого вопроса и подготовил ответ ещё вчера, когда понял, что Паша возвращается.

Он заговорил — спокойно, уверенно. Они шли со стороны Дараи-Шифо. Пуштуны. Трое. Без оружия, но с ножами. Он заподозрил в них лазутчиков — в конце концов, шурави где-то рядом, и нельзя исключать, что они подсылают местных. Захир остановил их. Спросил, кто они и куда идут. Они не смогли внятно ответить. Один из них вообще молчал. Двое других несли какую-то чушь. Захир решил, что это уловка. Он приказал их расстрелять на месте. Без долгих разбирательств. Так, как и следовало поступать с возможными шпионами.

Карим-Паша слушал молча. Его лицо оставалось спокойным. Когда Захир закончил, он чуть склонил голову набок и спросил:

— Один из них не смог внятно ответить, что они тут делают. Двое других несли чушь. И никто из троих не сказал ничего полезного?

— Так точно, Карим-Паша.

— Странно. Обычно когда люди видят направленные на них стволы автоматов, они начинают говорить очень быстро и очень убедительно. Особенно если им есть что сказать.

Захир почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Карим-Паша говорил тихо, почти ласково. И от этого Захиру делалось как-то не по себе.

После того случая Захир почти забыл о том, что расстрелял этих троих. Подумаешь? Мало ли людей, сотрудничавших с шурави, ему приходилось расстреливать? Потому и этот случай показался Захиру обыденностью. Совершенно ничего особенного на первый взгляд.

И потому он очень удивился, когда Карим-Паша прислал за ним. А когда Захир услышал, что его вызывают доложить об убитых пуштунах, даже испугался. Неужели он совершил ошибку?

— Странно, — задумался Карим-Паша. — А мне докладывали другое. Знаешь, что?

— Нет, Карим-Паша, — покачал головой Захир.

— Очень плохо. — Карим-Паша вздохнул. — Мне сказали, что один из них всё-таки назвал себя. Он сказал, что его зовут Сабир. Что он из Дараи-Шифо. Что у него важные сведения для меня. Ты это помнишь?

Захир открыл рот и закрыл. Карим-Паша знал. Откуда? Кто-то доложил. Может, один из людей Захира, может, кто-то ещё. Это уже не имело значения.

— Он назвал чужое имя, — выдавил Захир. — Я подумал, что он лжёт. Что это уловка, чтобы… Карим-Паша… Вы же знаете, что в последнее время мужчины из местных племен то и дело шастают туда-сюда, пытаясь пройти мимо нас. Они лгут, прячутся и не хотят платить за проезд по дорогам. Вот я и подумал…

— Ты подумал, — перебил его Карим-Паша. — Ты решил. Ты приказал. Ты расстрелял троих людей, один из которых шёл ко мне с информацией. Ты лишил меня сведений о противнике. Ты понимаешь, что ты сделал?

Захир опустился на колени. Это произошло само собой. Ноги подогнулись, и он оказался на ковре, глядя в пол перед собой. Его сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

— Карим-Паша… Я служил тебе верно… Я…

— Ты служил, — согласился Карим-Паша. — И сегодня ты продолжишь служить. Двадцать плетей. Публично. И ты отстранён от командования. Завтра ты пойдёшь в бой простым бойцом. В первом ряду.

Захир поднял голову. Двадцать плетей — это боль. Унижение. Но не смерть. Он знал, что могло быть хуже. Карим-Паша мог приказать отрубить ему руку. Или голову.

— Если Аллах будет милостив, — добавил Карим-Паша, — ты искупишь свою вину кровью.

Захир молча кивнул. Он поднялся. Пятясь, вышел из комнаты. У двери он на мгновение встретился взглядом с Хехадом, охранявшим Пашу. Тот смотрел на него с каменным лицом, но Захир знал, что скрывается за этой маской. Мрачное удовлетворение. Злорадство. Они никогда не любили друг друга.

Когда Захир вышел во двор, вечерний воздух обжёг его лицо. Он вдохнул полной грудью и впервые за последние несколько минут почувствовал, что может дышать. Двадцать плетей. Это будет больно. Но он выдержит. Завтра он пойдёт в бой. В первом ряду. И если Аллах действительно будет милостив, он смоет свой позор кровью. Кровью шурави.

— Ты думаешь, выгорит? — нахмурился Горохов, хромая рядом. — План звучит рискованно.

— Всё, что ни сделай, сейчас рискованно, — ответил я.

Сумерки совсем загустели. Солнце давно скрылось за горы, но ночь еще не вступила в свои всеобъемлющие права. Мир стал темно-синим. Где-то заиграл сверчок. Вдали беспокойно завыли шакалы.

Мы возвращались обратно в кишлак — поднимались по склону к дороге, ведущей к главной улице поселения.

— Саша, — вздохнул Фокс, — мне совсем не нравится эта идея. Если вы не успеете вовремя отойти…

— Успеем, — отрезал я. — Другого пути у нас нет.

— Прапорщик Селихов в своем репертуаре, — вздохнул Стоун. — Снова принимает отчаянные решения.

Никто ему не ответил.

— М-да… — продолжил Стоун, когда понял, что ничего никто не скажет. — Не завидую я вам. Хорошо, что мне не придется сидеть с вами в окопах в первых рядах и…

— Придется, — глянул на него я.

Стоун сделал вид, что удивился.

— Правда? Товарищ командир соизволит вернуть мне оружие?

— Соизволит. Будешь стрелком. Прикрывать пулеметную точку.

Стоун хмыкнул. Получилось у него совсем невесело.

— Надо же. И ты совсем не переживаешь за бедолагу Харриса? — разулыбался он.

— Как ты думаешь, Стоун, — глянул я на него с такой же беззаботной улыбкой, какой наградил меня сам американец, — ты сможешь давать показания КГБ с переломанными ногами?

Стоун сделал вид, что задумался.

— Возможно, — пожал он плечами. — Но чтобы я мог дать показания с переломанными ногами, вам придется всю дорогу нести меня на руках.

— Если мне разрешат переломать тебе ноги, — буркнул Горохов, хромавший у него за спиной, — я буду первым, кто согласится тащить тебя на закорках.

Стоун помрачнел. Глянул на меня.

— Пожалуй, мои ноги мне еще пригодятся.

— Вот и славненько, — суховато ответил я и хлопнул Стоуна по плечу. — В таком случае бедолаге Харрису бояться нечего. Ведь так?