— Пойти к Бонифацию? Из-за помятых крестьянок, битых морд колонов и съеденной козы? Да он даже слушать не станет.

— Надо что-то людям сказать, господин, — шепнул управляющий, мужчина лет сорока, крепкий, с почерневшими от солнца лицом и шеей. Он проводил на полях почти целый день и знал тут каждого. Не только человека, но даже вола.

— Что сказать? — процедил Меммий.

— Что штраф за обиду из аренды вычтете, — произнёс вилик. — Они и разойдутся.

— Люди! — сенатор поднял руку. — Слушайте меня, люди! Славные воины императора нанесли вам обиды? Доложите о них своему вилику, он запишет, и я поступлю по справедливости. Довольны?

— Премного довольны, господин, — загудели колоны. Где-то сзади раздались звуки затрещин. — Да не реви, дура, уже не нужно. Зерна получим, не убудет с тебя.

— Тогда расходитесь, — сенатор величественно махнул рукой.

Но колоны не расходились. На их лицах появилось упрямое выражение. Натруженные ладони мнут подолы ветхих туник. Они переступают босыми ногами. Меммий похолодел. Да что же им еще нужно? Три года назад их вообще всех прав лишили. Запретили даже жениться без разрешения господина. Тем не менее, колоны часто бунтовали и уходили с земли. Для имения такое станет форменной катастрофой. Наконец, вперед вытолкнули какого-то бойкого мужичка, и тот низко поклонился.

— Просьбу имеем, господин, — заявил мужичок. — Раз уж мы убытки от солдат терпим, так неплохо бы от такой напасти и прибытков поиметь.

— Ты о чем это? — с недоумением спросил Меммий.

— Тут неподалеку вилла господина Виталиана, — сказал колон. — Он куриал, не чета тебе. Слышали мы, в немилости он у господина нашего комита. Его люди три года тому… нет, четыре! Четыре года назад пограбили нас крепко. Тогда им несчастье привалило. У них солдаты стояли. А теперь не стоят, стало быть…

— Да ты о чем говоришь-то? — растерялся Меммий.

— Как о чем, господин? — всплеснул руками крестьянин. — Воздать хотим за злое. Они нам, мы им. По справедливости чтобы. Вы не беспокойтесь, господин. Мы сами все сделаем. Вы только с десятником поговорите, чтобы воины подсобили. Ну и заплатите им, как водится.

— Как водится? — с тупым недоумением переспросил Меммий и растерянно посмотрел на вилика. — Это что, дурная шутка?

Нет, не шутка. На лицах крестьян — жадное нетерпение. И вольные арендаторы, и приписные колоны, рабы земли, ждали его решения. Получается, они хотят воспользоваться его бедой. Возьмут солдат и пойдут грабить чужое имение, потому как те крестьяне грабили их.

— Свое решение я оглашу завтра на закате, — заявил Меммий, и крестьяне послушно разошлись.

— Да что тут происходит, Клерин? — прошипел он.

— Обычное дело, господин, — ответил тот. — Солдаты грабят нас, мы соседей. Потом соседи нас. А потом приходят варвары или сукцепторы и грабят вообще всех подряд. Если будет дозволено, я совет дам.

— Говори, — нахмурился сенатор.

Это, конечно, немыслимая дерзость со стороны потомка раба, да только его сметку в делах Меммий ценил. Вилик у него хваткий, как голодный пес. Нигде своего не упустит.

— Виталиан этот почти разорен, — сказал вилик. — Тут многие декурионы так. Если его придавить, сможете его под себя пригнуть. Под покровительство. Он в совете города. От него зависит, кому в этом году ставить солдат, как подать распределить. Возьмите его под руку, и он как надо голосовать будет. Виталиан слишком мелок, чтобы господин комит с ним дела имел. А нам свезло, значит, с вами. Когда это церковная земля была, мы только стонали. Ни на кого управы найти не могли. Эти германцы — божий дар просто, хоть и сволочи. Подумаешь, козу сожрали. Мы десять приведем.

— Ты грабежом заняться хочешь? — пораженно посмотрел на него Меммий.

— А чего теряться? — вилик сунул большие пальцы рук за пояс. — Куриалы, мелкие посессоры, которые сами пашут, вдовы… Не вы, так они. Только комиту заносить не забывайте, и вас ни один суд не возьмет. У нас тут теперь одна власть.

— Да ты спятил…- прошептал Меммий. — На разбой меня толкаешь? Да и запрещено сенатору принимать в клиенты куриалов.

— Все так делают, — подал плечами вилик. — Ослабеете, и вас сожрут. Сначала жалобами и исками разорят, людей ваших ограбят. А когда придут сборщики налогов, последнее заберут. Видели, как людей собаками травят? А как пятки огнем жгут? Осень скоро, господин, еще увидите. Поэтому или вы, или вас. Здесь господа сенаторы или очень богатыми становятся или, наоборот, разоряются в пыль. По-другому никак.

— Великие боги, — простонал Меммий. — Да что тут у вас творится?

— Это Африка, господин, — управляющий развел руками. — Вы привыкнете. Если жить умеючи, здесь неплохо.

Благословенна Африка и ее вечера. Так думал Север, наливая себе кубок вина. Не того дерьма, что давят здесь, а достойного, из Кампании. Дневная жара отступила, а ветерок с моря принес блаженную прохладу. Они ужинали во дворе, под оливой. Север макнул хлеб в масло, посолил и сунул в рот. До чего же он свой новый дом любит. Тут так спокойно! Крошечные комнатки квадратом окружают дворик размером с плащ. Дерево в центре, стол под ним. На столе — хлеб, вино и оливки. Крупные, соленые, целая плошка. Север налил себе, выпил и довольно крякнул. Децима лишь пригубила и тут же напряглась, повернув голову в сторону выхода.

Север услышал стук в ворота и поднял вопросительный взгляд на жену. Децима отрицательно покачала головой. Она никого не ждала. Стук торопливый, требовательный. Странно. Север встал из-за стола, прихватил тяжелый германский тесак и подошел к воротам, за которыми почуял нетерпеливое дыхание человека.

— Кто? — спросил Север.

— Евлампий, господин, — послышался испуганный голос. — Приказчик купца Мирона. Из Гарамы я, от господина Марка. Открой, ради Христа.

— Заходи, — Север открыл дверь, пряча тесак за створкой. Приказчик нырнул внутрь и с облегчением выдохнул.

— Уф-ф, натерпелся я страху, — вытер он лоб.

— Что случилось-то? — полюбопытствовал Север. — И почему вернулся?

— Да мне руку посекли под Гарамой, — поморщился тот. — Господин велел домой ехать. Сказал, не выдержу дороги. А еще сказал, коль ранили меня, я свою долю все равно получу. Благослови его господь за такую милость! Ну и передал кое-что.

— На вас напали? — вскинулся Север. — Марк жив?

— Ваши, из Рима, все живы, — успокоил его приказчик. — Австурианы налетели целой толпой. Наших побили, ну и мы их. Сказал, ты знаешь, что с этим делать.

Они зашли в дом, и Евлампий грохнул на стол суму, в которой что-то подозрительно звякнуло. Звякнуло глухо, как глиняный горшок. Впрочем, это и оказалось двумя глиняными горшками. Небольшими, в кулак размером, но подозрительно тяжелыми. Крышки замазаны глиной, на которой стояла до боли знакомая Маркова печать. А рядом — незнакомая, смоляная.

— Это то, что я думаю? — спросил Север, взвешивая горшок на ладони.

— Оно самое, — уверил его приказчик. — Ох и натерпелся я, пока дошел. Слава господу, нас теперь лимитаны не трогают. Знают, что мы комиту платим. Но поди еще, походи по городу с таким грузом. Ведь я тебя не сразу нашел. Думал, помру со страху.

— Раздели с нами хлеб, — позвал его Север. — У меня поживешь. Ты еще нужен будешь. Поплывешь в Рим с грузом масла.

— Да неужто, господин? — расплылся тот в улыбке. — К семье вернусь? Вот ведь счастье негаданное, что ранили меня. А, еще письма у меня. Это госпоже Лете. Это тебе, а это папе Бонифацию от епископа Льва. Возьми…

Север решительно шагал в сторону форума. От его дома до дворца комита — едва ли четверть часа. Подошел к портику и разбудил стража, дремавшего в обнимку с копьем. Тот вопросительно открыл глаз, причем только один.

— К высокородному. Скажи, Север от легата Марка. По важному делу.

— Жди, — зевнул стражник и скрылся за воротами.

Севера приняли без промедления. Он зашел в таблинум и поклонился в пояс хозяину Триполитании. Тот сидел в кресле, сверля гостя любопытным взглядом, но ни слова не сказал. Отвечать на приветствие посчитал ниже своего достоинства.