— К тем скалам! — рявкнул Масин — Верблюдов на колени! Головами от ветра!

Дальше всё закрутилось в испуганной суете. Погонщики сгоняли животных в тесную кучу, хлестали по задним ногам, кричали гортанно, тянули за уздечки. Верблюды, обычно упрямые, садились сами, подгибая ноги и вытягивая шеи к земле. Марк спрыгнул на зыбкий песок и передал повод низенькому тощему ливийцу. Ему с таким не справиться.

— Бурдюки в середину! — кричал Масин. — Всё, что открыто, закрыть! Тряпки на лица! Носы и глаза замотать!

Ветер ударил, как плеть палача. Та самая флагелла, куда вплетают обломки железа, бараньи кости и крюки. Он рвал кожу с лица, бил в закрытые веки. И даже то, что люди упали на колени, уткнувшись лицом в ладони, не помогало. Ветер пробирался огненными пальцами под одежду и куски тканей, которыми люди обмотали головы.

Марк слышал низкий, бесконечный гул. Острые песчинки лупили по рукам и затылку, просачивались в ноздри, пробирались к зажмуренным глазам. Мир вокруг превратился в рев ветра, жаркую боль и вонь верблюжьего бока. Именно к нему Марк прижимался как мог.

Время растянулось в бесконечность. Сколько прошло: час, два, три? А может, день или неделя? Марк молился про себя, чтобы не думать. Вдох через тряпицу, выдох, вдох, выдох. Во рту скрипела пыль, пролезшая туда неведомым путем. Глаза под веками горели огнем. Где-то рядом жуткой трубой заревел верблюд. Он вдруг оборвал привязь и умчался в бурю с тюками на спине. Никто не побежал за ним.

Когда ветер стал стихать, Марк сначала не поверил. Гул ослабел, песок умерил свою ярость, а потом всё вдруг кончилось. Остался шорох, будто просыпалось зерно из дырявого мешка.

Марк с трудом поднял голову, сбросив с себя целую гору песка. Мир вокруг изменился. Скалы, видневшиеся утром, уменьшились вполовину, а песчаные барханы справа исчезли вовсе. Ветер вымел песок, бросив его на камни. А сами барханы теперь появились совершенно в другом месте. Солнце висело над головой красным диском. Мутная хмарь все еще закрывала небо, и охряная пыль плавала в воздухе, не желая падать на землю.

— Все живы? — прохрипел Марк. — Мирон? Гектор? Ахилл? Гунн?

— Живой, — отозвался купец. — Господь сегодня милосерден к нам.

— Гектор?

— Демоны! — донеслось из-под тюка. — Песок даже в заднице. Знаешь, хозяин, теперь я точно верю, что Преисподняя существует. Раньше сомнения имел.

Начали считать людей и животных. Не хватало одного верблюда и погонщика. Пропавшего мужика искали, перекапывая песок. Юноша-ливиец с разбитым лбом молча сидел и смотрел перед собой. Мирон вытряхивал песок из бороды и считал вслух, шевеля губами, как над счётной доской.

— Два бурдюка потеряли из двенадцати, — сказал он наконец. — Сбежал верблюд с зерном и финиками. Если не заблудимся, это можно пережить.

— Гунн, хозяин…

Ахилл виновато прятал глаза. Марк рывком вскочил и заорал.

— Где он?

Гладиатор лишь показал подбородком. Мальчишку вытащили из песка. Он не шевелился и, казалось, не дышал. Лицо синюшное, глаза неподвижны…

— Воды, — заорал Марк, рывком сдирая с мальчишки плотный бурнус. — Заткнулись все! Ахилл, прирежь, если не поймут!

Он приложил ухо к груди и услышал, как медленно и глухо бьется сердце. Сын степного всадника имел могучее здоровье. Он выжил в Субуре, питаясь чужими объедками. Его не взяли веревки охотников за рабами и палки городской стражи.

— Тебя не убьет сраный песок, мальчик, — шептал Марк, залезая пальцами к нему рот. — Тебя эта гребаная жизнь не убила. Куда уж пустыне…

Выгреб песок изо рта, чуть плеснул воды. Зачем, и сам не понял. А потом положил руки на грудину и начал качать. Раз, два, три… Зажал нос, выдвинул челюсть и выдохнул запас воздуха в рот Гунна. Раз, два, три… Выдох… То он делал или не то, Марк не знал. Но что-то ведь надо…

Внезапно Гунн захрипел, засучил ногами, заморгал, как полоумный. Марк рывком перевернул его набок, и мальчишка сделал протяжный сиплый вдох, после чего зашелся кашлем. Кашлял долго, до рвоты, выплевывая из себя едкую горечь и густую мокроту. Жадно схватил флягу и выпил ее в пару глотков. А потом вырвал снова. Гунна посадили спиной к верблюжьему боку, и он прохрипел.

— Мамку видел. Плакала по мне…

— Не ссы, малец, — похлопал его по плечу Гектор. — Увидишь еще мамку. И братьев увидишь. И племянника.

— Племянника? — растерялся Марк, но потом понял. Фаусте по сроку рожать. Бедный ребенок, ведь как веточка тоненькая.

Масин обошёл всех, ощупал морды верблюдов, заглянул в глаза каждому человеку и, наконец, остановился возле Марка.

— Один умер. Духи пустыни взяли жертву. Больше не возьмут. Они пока сыты.

— Это хорошо, — устало кивнул Марк.

— Нехорошо.

Масин показал рукой на горизонт. Следов караванов, костей и приметных камней-вех не осталось.

— Дорога спряталась. Я буду искать.

— Ищи, — Марк устало прикрыл глаза.

Гарамант отошёл, а Марк сел на горячий песок, привалившись к верблюжьему боку. Он посмотрел на свои руки. Широкая ладонь-лопата, как у всех трудяг. Каменной плотности мозоли. Пальцы с отросшими черными ногтями. Эти пальцы дрожали.

Он вдруг осознал, что пока готовился умереть, совсем не думал о Сабине. Девушка-мечта, девушка-стихи, девушка-любовь не имела никакого отношения к той жизни, что он ведет. Судьба родных, оставшихся в Риме, волновала его куда больше.

Галл места себе не находил. Свою каморку в дальнем углу Латеранского дворца он уже перемерил шагами вдоль и поперек, но умная мысль в голову не шла. А разговор с Летой не шел из головы. Получается, он едва не совершил ошибку, да еще такую, после которой вся жизнь в отхожую яму сольется. Вчера он не стал делать глупостей, а вместо этого пошел в попину, надрался как следует и забылся в объятиях актрисы Клодии. Звериное чутье кричало ему об опасности. Только вот от кого именно эта опасность исходит, гладиатор понять не мог. На этом месте чуйка битого жизнью разбойника замолчала как рыба. Два человека сказали ему вещи прямо противоположные, а это значило только одно: неверное действие будет стоить ему жизни. Марк не помилует, если узнает. Но ведь и тот человек непрост. Слишком богат, и слишком многое может потерять, если его игра раскроется. Почует, что Галл сдал назад, подошлет босяка с ножом.

— Да как же поступить мне? — прорычал гладиатор, обхватив голову. — Я ведь уже дал согласие, руку ему пожал, денег вперед взял… А ну как врет девчонка? Вдруг играет со мной, сука, тянет время. Надо проверить.

Галл не по возрасту легко вскочил на ноги и пошел по коридорам дворца, пугая встреченных на пути черным плащом и свирепой мордой. Папской стражи в Риме изрядно побаивались, и заслуга бывших гладиаторов тут прямая. Бывало, одного разговора хватало, чтобы закоренелый схизматик внезапно проникался светом истины и шел к причастию в праведный титул. А самые упорные бойцы не выходили драться, потому как не могли. Лечили сломанные руки.

Галл остановился перед заветной дверью. Надо придумать дело. Пусть пустячное, но без него никак. Не поймут. Он сунул в рот кусочек корицы и начал сосредоточенно сосать. Отец архидьякон пьянства не переносил, а от Галла разит на милю. Да и какой он дьякон? Того и гляди епископом станет. Самый сильный в Риме человек, уж точно не слабее префекта Флавия Альбина.

— Воняет? — он выдохнул в ладонь. — Еще пожую.

Галл тонко чувствовал силу, но поведение девчонки Леты осталось для него загадкой. Если она и врала, то делала это хорошо. Он понять вранья не сумел. Чуял только ее неуверенность, тщательно скрываемую за каменной маской юного личика. Так то не грех. Бабе слабость простительна. Слишком многое на нее навалилось.

Народец начинает поднимать голову. Даже недобитые плагиарии в ту сторону из-за Тибра посматривают. Марк выгнал их в Заречье, но в Субуре уже подросло новое поколение сочных нетронутых девок. Непуганых, привычных к спокойной жизни. Да, у Леты есть повод для беспокойства. Нелегко братово наследство удержать. Потому иссохла вся, один нос и остался. Нос и горящие пламенем глаза.