— Он еще не выполнил условий договора, — растерялся сенатор. — И неизвестно, выполнит ли. Надеюсь, нет.
— А я надеюсь, что да, — отрезала Сабина. — Ты нашел мне хорошего мужа, отец. Я благодарна тебе за это. Мы живем, бегая от одной беды к другой. Пурпурная полоса на твоей тоге уже не может нас защитить. Мне страшно. Понимаешь, страшно! Нас несет по волнам там, где этот человек гребет. Нашу лодку переворачивает ураган, а он ловит парусом его ветер. Мне было спокойно с ним, как никогда раньше.
— Да что ты такое говоришь? — возмутилась Евдоксия. — Он мужлан! Низший!
— Вы сами продали меня, — Сабина скривила губы. — Нашли мне неподобающего мужа. Я всего лишь покорна воле родителей. Так что не так, мама? Я должна страдать напоказ, как христианская мученица? Тебе самой не противно твое лицемерие? Мне надоело бояться и прятаться. Надоели усмешки родни. Если я и хочу родить детей, то не от трусливого бездельника, живущего на вилле предков. Я выйду за того, кто назовет моим именем корабль и пересечет великую пустыню.
— Ты читаешь слишком много стихов, доченька, — укоризненно покачал головой Руфин. — Они не пошли тебе на пользу, раз бойкий лавочник смог вскружить тебе голову.
— Пойди к себе, Меммия Сабина, — ледяным тоном произнесла Евдоксия. — Ты непочтительна. Видно, мы плохо воспитали тебя.
— Я буду молиться Фортуне, матушка, — Сабина встала с ложа. — Пусть она дарует ему удачу.
— Да что могло произойти за два дня пути? — не выдержал Меммий. — Мою дочь как подменили.
— Она влюбилась, Руфин, — горько вздохнула Евдоксия. — Если и есть большее несчастье в браке, то я его не знаю. Ты вот полгода жил с рабыней, и мне на это плевать. Я даже по щекам этой девке не надавала. Побить ее — все равно что ревновать, признать равной. Жену сенатора не может оскорбить связь с собственным имуществом. А как будет жить она? Моей девочке предстоит страдать.
— Может, у него и не выйдет ничего, — буркнул сенатор. — Я возьму с него неустойку и выдам Сабину за подходящего человека. Пересечь Великую пустыню? Да я просто не знаю затею безумней.
— Я не была бы так уверена, — вздохнула Евдоксия. — Этот пекарь и впрямь очень боек. Я даже опасаюсь, что у него все получится. Кассиодоры не простят нам такого родства.
— Сколько отвезем комиту? — Руфин перевел разговор на другую тему. — Мне скоро в путь.
— Тридцать? — предположила Евдоксия, но увидев, как муж покачал головой, горестно вздохнула. — Тогда пятьдесят. В конце концов, это просто знакомство.
— Да, пожалуй, пятьдесят, — неохотно поддержал ее Меммий. — Не слишком мало, но и не слишком много. Надо подружиться с этим человеком. Сам проконсул боится его как огня.
— Я пересмотрю твою одежду, — Евдоксия встала с ложа. — У тебя была тога, где пурпурная полоса еще очень ярка. Ты наденешь ее.
* * *
Лютая жара, вонь верблюда и противная вода из бурдюка — таковы реалии путешествия через пустыню. Никакой романтики здесь нет и близко. А еще скука. Из развлечений — только созерцание пустоши, дрожащей от невыносимого зноя. Сахара — вовсе не ровный стол, как Марк думал раньше. Здесь вокруг холмы и горы, покрытые клочками жесткой, как проволока травы. Множество вади, русел пересохших рек, и редкие урочища, где, найдя корнями воду, цеплялась за жизнь неубиваемая акация.
Зимние дожди прошли, их влага пробежала по низинам и растворилась в великих песках, дав им жизнь. Корни деревьев выпили ее вмиг, а семена трав, почуяв воду, немедленно пускались в рост. К этому времени зелень уже увяла, бросив семя в каменистую землю. Семена будут спать до следующей зимы, после которой пустыня вновь покроется зеленым ковром.
Семидневный путь от Мизды до Кастра Маденсия — это дорога от одного пустынного поселка к другому. Укрепленные деревушки, где жили лимитаны, растившие ячмень и финики. Небольшая лужица, облепленная десятком домов — это и есть триполитанский оазис. Praepositus limitis, начальник участка, держал свой кусок границы. Оттого-то на вооруженный до зубов караван смотрели с нескрываемым удивлением. Ничего подобного здесь не видели. Римляне охраняли свой кусок дороги, гараманты — свой.
Увидеть караванный путь легко. Кости вдоль него работают лучше всякого знака. Тысячи людей и животных нашли здесь могилу. Люди лежат под кучками камней, а скот съедали, оставляя объедки хищникам пустыни. Вот они, кружат над головой, высматривая добычу. Грифы и шакалы доедят то, что не доели люди.
— Лошадь?
Марк ткнул в белоснежный, отполированный ветром и песком череп. Уже не первый на его пути. Он только сейчас понял, чем его зацепил обычный скелет.
— Какой дурак сунулся сюда на лошади?
— Раньше на лошадях и ходили, хозяин, — пожал плечами Мирон. — Верблюда здесь водят не так уж и давно. Дорогая скотина, хоть и полезная. Прадед мой еще на лошадях и мулах в Гараму ходил. Триста миль по безводной пустыне — тяжелый путь для коня. Сейчас куда легче.
— А воюют здесь на чем? — озарило вдруг Марка.
— Так на лошадях и воюют, хозяин, — уверил его Мирон. — Богатые воины бьются верхом, бедные — пешими. В оазисах есть кони. Немного, но есть. На верблюде особо не повоюешь. На них только ездят и как защиту используют. Укладывают в круг, а если караван большой, то двойное и тройное кольцо делают. Не пробиться через него. Да ты это еще увидишь, хозяин.
— Точно? — повернул к нему голову Марк.
— Точнее не бывает, — невесело усмехнулся Мирон. — До самой Гарамы мы дойдем спокойно. Препозит Кастра Маденсия свою часть пути стережет, а царь Бакур — свою. Его люди тоже ведь свои товары возят. Никому не выгодна резня на торговом пути. Хотя, всякое бывает…
— А южнее Гарамы порядок есть? — спросил Марк.
— Южнее Гарамы порядка нет, — в тон ему ответил Мирон. — Да его и севернее Гарамы все меньше становится, хозяин. Спокойные времена миновали. Цари Гарамантиды слабеют. Когда-то их голос в Фазании (1) был подобен рыканью льва, а теперь он сродни тявканью шакала. Царь Бакур не может смирить австурианов и лагуатанов. Сам едва отбивает их набеги.
Марк оглянулся. Начальник стражи, отставной сотник, гнал своего верблюда и что-то говорил людям. К Марку присоединился десяток торговцев из Лептис Магна. У кого один верблюд, у кого два, у кого три. Они заплатили, чтобы идти с сильным караваном. Купцы — народ тертый. И с мечом, и с копьем, и с луком знакомы. Иначе на здешних дорогах не выжить.
— Что-то мне это не нравится, — буркнул Марк, видя, что караван останавливается и начинается сбиваться в кучу.
Из седельных сумок достают плотные куртки — субармалисы, готовят оружие и стрелы. Гунн вытащил из груза связку дротиков, круглый щит и легкую фракийскую сику, откованную по его руке. Гектор достал трезубец гладиатора и любовно погладил древко. Марк мученически застонал и крикнул:
— Гектор, демоны тебя раздери! Да ты спятил? На кой ты это дерьмо сюда притащил? Мы что, в цирке?
— Да я фусциной привычен биться, старший, — застенчиво улыбнулся гладиатор. — Ты за меня не волнуйся, в свалке не подведу. И дротики хорошо бросаю.
К ним подъехал начальник стражи. Смуглое, почти черное лицо, прикрытое платком. На голове — металлическая шапка, обмотанная тюрбаном. Горбатый нос и едва понятная латынь. Чистокровный римлянин, ни дать ни взять.
— Что там, Урсик?
— Хозяин! — каркнул начальник стражи. — Дальше в доспехе и с оружием идем. Всадника на холме видел. Разведчик это. У нас караван сильный, он за подмогой поскакал.
— А говоришь, охраняют пути? — Марк укоризненно посмотрел на Мирона, но тот лишь развел руками.
— Да, может, и не нападут, хозяин, — успокоил стражник. — Но до самой Маденсии бережемся.
— А после нее? — Марк улыбнулся обветренными губами.
— Еще сильнее бережемся, — уверил его бывший сотник. — Пустыня большая. У каждого куста пост не поставишь.
— Ясно, — вздохнул Марк и слез с верблюда.
Раскрыл седельную суму, напялил на себя кольчугу и достал аркбаллисту, в которой от римского изделия осталось чуть меньше, чем одно название. Стальные дуги из дорогущего железа Норика, усиленное под новую нагрузку ложе и упорная скоба для ноги. А поскольку натянуть руками этот лук нельзя, Марк заказал поясной крюк и соответствующий ремень. Широкий, с мощной застежкой, из двойной воловьей кожи. Остальное менять не стал. Спусковой механизм под названием «орех» придумали отнюдь не в Средневековье.
