— Совет вошёл в наш дом без разрешения.

Теодор поднял глаза.

— Артефакт был у ворот.

Я замолчала. Точно. Он не позволял даже гневу менять факты. Иногда это раздражало. Чаще спасало.

— Тогда пытался.

Теодор записал: «Совет попытался получить доступ к магической защите дома без разрешения владельца». Почерк ровный. Без подчёркиваний. Без восклицательных знаков. Ни одной лишней эмоции. Очень неудобный свидетель для официальных структур. Потом он поднял голову.

— Что будем делать?

Мы. Не «что ты сделаешь». Не «что я должен сделать». Не «я решу». Мы. Я посмотрела на него. Потом на дверь кабинета. За ней находились остальные. Не все. К этому всё ещё приходилось привыкать.

Виолетта уже несколько месяцев жила в столице. Училась. Спорила с преподавателями. Присылала письма настолько регулярно, что Теодор завёл для них отдельную папку и расположил по датам. Когда пришло официальное уведомление Совета, я отправила ей копию. Не целиком. Сведения о детском барьере оставила при себе. Пока. Не потому, что хотела снова спрятать правду. Просто некоторые вещи я должна была сначала научиться произносить сама. Через четыре дня из столицы пришёл ответ. Шесть страниц. Первые две занимал разбор полномочий проверяющих. Ещё три — список вопросов, которые я должна была задать до того, как Совет получит доступ к мастерской. На последней странице крупнее обычного было написано: «Мама, ничего не подписывай, пока документ не посмотрит Лоран. Если приеду раньше проверки — посмотрю сама». Академия явно оправдывала стоимость обучения. Особенно с учётом того, что для нас оно ничего не стоило.

Афина после истории со сканирующим артефактом потребовала проверить все посадки вдоль границы поместья. Сказала, что если кто-нибудь попробует спрятать ещё один кристалл среди растений, она заметит. Я поверила ей. Афина могла пропустить человека, но больной куст — никогда.

Софи интересовал другой вопрос. Она стояла возле стола и смотрела на металлическую пластину, завёрнутую в подавляющую ткань, с очень знакомым выражением. Так она обычно смотрела на вещи, которые взрослые запрещали трогать.

— Можно его разобрать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он принадлежит Совету.

— Они его спрятали.

— Именно поэтому.

Софи подумала.

— Тогда можно хотя бы посмотреть внутри?

— Нет.

Ещё одна пауза.

— Это окончательное «нет»?

— Да.

Она кивнула очень серьёзно. И ушла с выражением человека, который уважает окончательность только после самостоятельной проверки её границ. Я почти окликнула. Передумала. Лоран всё равно уже запер артефакт в металлическом ящике. Надеюсь.

Я посмотрела на кабинет. На серое письмо. На печать Совета. На подавляющую ткань. На Теодора с тетрадью. На пространство дома, которое теперь чувствовала почти так же ясно, как собственное тело.

Элиза обещала приехать за несколько дней до проверки. Шесть месяцев назад я лежала на лесной дороге. Не могла сесть без головокружения. Считала боль на семь терпимой. Говорила «ничего», когда тело уже давно пыталось сообщить обратное. Не умела сказать «стоп». Не чувствовала магию иначе как через боль. Не знала, где заканчиваюсь я и начинается клетка. Теперь за спиной отзывались крылья. Оба. Сложенные. Настоящие. Я чувствовала их вес. Положение. Напряжение мышц. Могла раскрыть. Могла сложить. Могла убрать. Почти всегда. Дверные проёмы всё ещё требовали уважения. Теодор хранил таблицу размеров. Я подозревала, что он её оставит навсегда. Я чувствовала пространство от кабинета до ворот. Коридор. Лестницу. Каменную стену. Защитный контур. Тонкие линии домашней магии, проходящие через комнаты. Чужой сканирующий артефакт внутри подавляющей ткани ощущался отдельной неправильной точкой. И ещё было пламя. Тёмное. Холодное. Ноарфламм. Я всё ещё боялась его. Иногда настолько, что руки становились холодными ещё до того, как огонь появлялся. Но больше не говорила, что его нет. Не делала вид, что если достаточно долго не смотреть на силу, она перестанет существовать. Это тоже было важно.

Изменилось не только то, что я чувствовала внутри. Тело тоже постепенно перестало выглядеть как место постоянной войны. Я заметила это не сразу. Последние годы зеркало использовалось в основном для двух целей. Проверить, достаточно ли прилично лежат волосы. И можно ли выйти к людям, не вызывая у них желания немедленно отправить за лекарем. Но примерно на третьем месяце Луиза во время примерки нового платья внезапно остановилась. Долго смотрела. Потом взяла булавку изо рта.

— Придётся переделывать.

Я автоматически посмотрела на талию.

— Опять похудела?

Это был привычный вариант. Почти безопасный. Луиза нахмурилась.

— Наоборот.

Я посмотрела внимательнее. Платье действительно сидело иначе. Не теснее. Правильнее. Плечи больше не казались слишком острыми. Ключицы не выступали так резко. Лицо постепенно перестало быть осунувшимся. Сначала исчезли самые тёмные тени под глазами. Потом вернулся цвет кожи. Я снова начала узнавать собственные щёки. Очень неожиданное приобретение. Луиза сказала, что я выгляжу моложе. Я решила, что она пытается оправдать стоимость переделки. Потом то же самое сказала Марта. На следующий день Лоран остановился посреди разговора о поставке кристаллов и посмотрел внимательнее.

— Что?

— Ничего.

Я прищурилась.

— Опасное слово.

Он немного помолчал.

— Вы выглядите лучше, - от Лорана это почти считалось поэзией.

Но сильнее всего менялись волосы. Сначала я решила, что виноват свет. Серебряные нити, появившиеся за последние годы, начали темнеть. Не сразу. От корней. Сначала оттенок стал теплее. Потом глубже. Краснее. К пятому месяцу волосы в тени казались почти чёрными. На солнце проступал густой винный оттенок. К концу обучения цвет закрепился. Тёмно-вишнёвый. Глубокий. Почти невозможный для обычной краски. Серебряных прядей возле висков осталось совсем немного. Я не стала их скрывать. Они тоже принадлежали мне. Как шрамы. Как крылья. Как память.

Однажды я спросила Элизу:

— Это магия?

Она посмотрела на волосы.

— Отчасти.

— Очень точный ответ.

— Организм больше не тратит почти весь резерв на борьбу с клеткой. Часть энергии снова идёт туда, куда должна.

— В волосы?

— В том числе.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Очень достойное применение древнего родового дара.

— Можете внести в семейную хронику.

— Теодор запишет.

— Не сомневаюсь.

Но дело было не в цвете. И даже не в том, что я действительно стала выглядеть моложе. Годы никуда не исчезли. Остались тонкие линии возле глаз. Складка между бровями. Привычка замечать выход из комнаты раньше мебели. Некоторые вещи не лечились сном и правильным дыханием. Но лицо больше не выглядело так, будто каждый следующий день приходится выторговывать у собственного тела. Я начала есть. Спать. Иногда отдыхать. Иногда останавливаться. Иногда позволять Лорану решать проблемы без моего непосредственного присутствия. Последнее, вероятно, оказалось самым сильным омолаживающим средством.

Несколько дней назад я задержалась перед зеркалом дольше обычного. Тёмно-вишнёвые волосы лежали на плечах. Кожа больше не была серой. Глаза казались ярче. За спиной спокойно отзывались сложенные крылья. Я смотрела на отражение и впервые за много лет не видела женщину, которая постепенно исчезает. Наоборот. Я возвращалась. Не к той девушке, которой была до Гермонда. Не к женщине до ритуала. Не к пятилетнему ребёнку до клетки.

К себе. Той, которую ещё только предстояло узнать.

— Усилим защиту, — сказала я.

Теодор кивнул. Практический шаг. Понятный.

— И?

Конечно. Ему всегда требовалось продолжение. Одной меры недостаточно. Должен существовать следующий пункт. Я посмотрела на серую печать. На официальное распоряжение, составленное словами о безопасности. На сканирующий артефакт, который кто-то прибил к нашим воротам под видом дорожной метки. Очень убедительная демонстрация заботы.