Я моргнула. Потом смысл догнал мой больной ум.

— Каким пламенем?

Повернулась слишком резко. Мир немедленно качнулся. Очень своевременное напоминание организма о том, что обсуждать великие тайны рода лучше лёжа. Я ухватилась за край экипажа. Элиза даже не дёрнулась. Вероятно, уже поняла, что если дать мне возможность упасть самостоятельно, я обязательно постараюсь.

— Ноарфламм, — сказала она. — Чёрный огонь. Он разрушает магические связи.

Я замерла. Название рода вдруг всплыло в памяти совсем иначе. Чёрное пламя. Я всегда считала это метафорой. Красивой. Немного чрезмерной. Но у старых семей всё чрезмерное рано или поздно оказывалось либо реликвией, либо проклятием. Иногда обоими сразу.

— У меня его нет.

Элиза посмотрела не на лицо, а на грудь. Туда, где сидела клетка.

— Есть.

Пауза.

— Заперт.

Внутри что-то откликнулось. Не жаром, а холодным жжением. Словно сила услышала собственное имя и решила напомнить, что разговор идёт о ней. Мне это не понравилось.

— Это опасно?

— Очень.

Конечно. Никаких «в умеренной степени». Никаких «при правильном контроле всё будет хорошо». Элиза вообще относилась к утешению как к необязательной части медицинской помощи. Я проглотила.

— Для детей?

Вот главный вопрос. Не для Совета. Не для мастерской. Не для фамилии. Для них. Элиза ответила сразу:

— Если вы не научитесь — да. Если научитесь — меньше.

Я смотрела на неё. Не «нет». Не «всё будет безопасно». Не «я гарантирую». Просто меньше. Честно. Опасность не исчезнет после первого урока. Я не стану безопасной только потому, что рядом появится женщина с травами на поясе и привычкой говорить неприятную правду. Но риск станет меньше.

И впервые кто-то предлагал мне не уничтожить силу. Не связать её или спрятать. Не вырезать из себя всё опасное. Научиться отвечать за неё. Это оказалось почти непривычной мыслью.

— Шесть месяцев?

— Минимум.

Минимум. Конечно. Почему бы не год. Или три. Или до тех пор, пока я не стану спокойным, уравновешенным человеком, что уже само по себе выглядело невозможной магической задачей.

— Каждый день?

Я уже считала. Работа. Поставки. Письма. Отъезд Виолетты. Осенняя партия амулетов. Проверка Совета. Переговоры с поставщиками. Четверо детей. Дом. Ещё где-то между этим, видимо, требовалось научиться не умирать. Очень удобное дополнение к расписанию.

— Сначала три раза в неделю, — сказала Элиза. — Потом чаще.

— У меня работа.

— Если умрёте, работа тоже пострадает.

Я посмотрела на неё.

— Очень практично.

— Стараюсь.

Вот и всё. Аргумент был настолько безупречным, что даже спорить стало неинтересно.

Элиза поднялась. Потом протянула мне руку. Я посмотрела на ладонь и не взяла сразу. Потому что, конечно, в моём состоянии было крайне важно сохранить видимость самостоятельности. Потом всё-таки позволила помочь. Встала медленно. Очень медленно. Ноги дрожали, но держали. Уже успех. Сегодня мои требования к собственному телу заметно снизились. Элиза подняла плащ, который лежал у меня под головой. Отряхнула от хвои, проверила край и сложила. Будто именно это было сейчас самым важным.

— Сколько? — спросила я.

Она подняла глаза.

— Что?

— Вы берёте за обучение.

Вот теперь разговор наконец вернулся в понятную область. Деньги. Сроки. Условия. Нормальные вещи. Элиза назвала сумму. Я почти снова потеряла сознание. На этот раз уже по совершенно понятной причине. Пожалуй, это тоже могло входить в диагностический метод. «Проверка сердечно-сосудистой системы через озвучивание стоимости курса». Работало отлично.

— Нет.

Сказала сразу. Суммы хватило бы на новую оранжерею. Хорошую. Большую. С системой обогрева. Или на год обучения двух детей. Или на серьёзную поставку кристаллов. Или на очень красивую похоронную церемонию, если всё-таки решить сэкономить на лечении. Элиза не удивилась. Похоже, она ожидала именно такой реакции.

— Тогда часть деньгами. Часть товарами. Часть доступом к вашей библиотеке и старым семейным записям.

Я прищурилась.

— Вы заранее знали, что сумма мне не понравится?

— Обычно людям не нравится такая сумма.

— Тогда зачем называть её?

— Чтобы они понимали стоимость работы.

Разумно. Раздражающе разумно.

— Зачем вам мои записи?

— Мне нужен материал о Ноарфламм.

Вот снова интерес. Внутри всё мгновенно напряглось. Тарс тоже говорил про интерес. Исследовательский. После него слово уже успело приобрести неприятный привкус.

— Исследование?

Элиза сразу заметила реакцию.

— История. Не тело.

Пауза.

— Разница снова в согласии.

Я промолчала. Она не просила разрешения наблюдать мои всплески. Не требовала публиковать результаты. Не предлагала превратить меня в редкий случай с номером страницы. Ей нужны были записи рода. Документы. Старые травники. Письма Натали. Возможно, архивы. Это уже можно было обсуждать. Устанавливать границы. Запретить копирование личных сведений. Ограничить доступ к детским записям. Не давать документы о Гермонде. Не давать ничего без описи. Теодор составит договор. Длинный. С пунктами. С подпунктами. С приложениями. Возможно, Элиза пожалеет, что вообще предложила бартер. Я посмотрела на неё. Она спокойно стояла у дороги. Не убеждала. Не давила. Не говорила: «Это предложение действует только сегодня». Хотя срок всё-таки установила.

— Мне нужно подумать.

— До завтра.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Потому что сегодня вы уже потеряли сознание.

Очень убедительно. Неприятно, когда другой человек использует факты. Элиза полезла в небольшую сумку на поясе. Достала карточку. Плотная белая бумага. Я взяла. На ней было написано: Элиза Вальден. И всё. Я перевернула. Пусто. Ни титула. Ни герба. Ни академической степени. Ни адреса. Ни хотя бы предупреждения: «Иногда лекарь. Почти всегда маг».

— Где вас найти?

— У старой мельницы.

Я посмотрела на неё.

— У какой?

— Возле реки.

Я знала это место. Старая мельница стояла примерно в часе езды от поместья. Мельник умер несколько лет назад. Сын уехал. Дом после этого пустовал. По крайней мере, я так думала.

— Там никто не живёт.

— Теперь живёт.

Исчерпывающе. Элиза начала собирать инструменты. Убрала флаконы. Проверила сумки. Подняла связку трав, которая лежала возле мешка. Осмотрела землю, не оставила ли чего-нибудь. Собиралась уйти. Просто продолжить путь. Как будто не сообщила мне за последний час, что: я умираю, внутри меня сидит детский барьер, в нём есть почерк Орвена Тарса, мой отец знал о риске, у меня существует чёрное пламя, а спасение будет стоить примерно как половина приличного поместья. Очень спокойный человек.

— Почему именно я? — спросила я.

Элиза остановилась. На этот раз посмотрела не на грудь, не на линии, не на клетку. На меня.

— Потому что вы до сих пор думаете, что крылья сделали вас чудовищем.

Я замерла. Она продолжила:

— И потому что никто не должен умирать внутри клетки, которую построили другие.

Я не нашла ответа. Редкий случай. Почти исторический. Элиза развернулась и пошла по дороге. Серо-зелёный плащ двигался между деревьями. Несколько минут я смотрела ей вслед. Потом опустила взгляд на карточку. Элиза Вальден. Только имя. Очень дорогое имя. С чрезвычайно неприятной привычкой говорить правду. И, возможно, единственный человек, который действительно знал, как не дать мне умереть.

Пешком. Она ушла пешком. Не попросила подвезти. Не спросила, по пути ли нам. Не намекнула, что после разговора о моей скорой смерти я могла бы хотя бы предложить место в экипаже. Просто подняла дорожный мешок, поправила плащ и пошла дальше. Не оглянулась.

Светло-русые волосы и серо-зелёная ткань постепенно исчезли между деревьями. Сначала я ещё видела движение плаща. Потом только светлое пятно волос. Потом и оно пропало.

Я стояла у дороги. Карточка лежала на ладони. Простая. Почти пустая. Элиза Вальден. Два слова. Ни титула. Ни адреса. Ни объяснения, почему женщина, способная за несколько минут диагностировать то, что десятилетиями не замечали лекари, живёт возле заброшенной мельницы и гуляет по лесам с ножом для трав. Очень убедительная визитная карточка. Практически образец профессиональной прозрачности.