— Госпожа?..

Элиза, не оборачиваясь, подняла ладонь. Просто ладонь. Кучер остановился. Я посмотрела на неё. Впечатляюще. Мне обычно требовались слова. Иногда несколько. Иногда угроза лишить кого-нибудь выходного. Элизе хватило руки. Она нахмурилась и впервые с момента моего пробуждения её лицо по-настоящему изменилось. До этого она была спокойной. Сосредоточенной. Немного раздражающе уверенной. Теперь появилось что-то другое. Не тревога. Злость. Холодная. Очень конкретная.

— Кто это сделал?

Я попыталась вдохнуть глубже. Рёбра немедленно напомнили, что не одобряют резких решений.

— Что?

— Запер вас.

Не «закрыл каналы». Не «ограничил магию». Не «наложил контур». Запер вас. Слово оказалось неправильным. Слишком точным. Страх поднялся раньше мысли. Тот же. Мгновенный. Знакомый. Такой появлялся рядом с серыми мантиями. С документами Совета. Со знаком круга, перечёркнутого тремя линиями. С голосом Орвена Тарса.

— Никто.

Элиза посмотрела на меня без раздражения и осуждения.

— Ложь.

Прозвучало как диагноз. Пульс учащён. Кожа бледная. Пациентка лжёт. Следующий симптом.

— Я сама, — сказала я.

На этот раз она не ответила сразу. Её взгляд переместился к моей груди. Потом выше к плечам, к основанию шеи. Я почти физически ощущала, как она рассматривает то, чего сама увидеть не могла. Линии. Узлы. Клетку.

— Внешний слой — возможно, — сказала Элиза. — Основной каркас старше.

Сердце сжалось уже без её магии.

— Насколько старше?

Она посмотрела мне в глаза.

— Детский.

Я перестала дышать. Лес вокруг вдруг стал слишком тихим. Хотя ничего не изменилось. Над дорогой каркнула птица. Лошадь переступила и звякнула сбруей. С ветки упала вода. Всё происходило как раньше. Просто внутри стало пусто. Я знала. После ритуала я видела старые нити. Чувствовала чужую структуру под собственной. Вспоминала серые мантии. Голос отца. Круг. Мать возле двери. Но одно дело — подозревать. Собирать куски. Говорить себе, что память могла всё исказить. Совсем другое — услышать от незнакомого мага после одного прикосновения: детский.

— Вы уверены?

— Да.

Никакого «возможно». Никакого «похоже». Никакой осторожной формулировки, за которую можно было бы уцепиться.

— Можно подробнее?

Элиза не ответила. Сначала посмотрела мне в лицо очень внимательно. Настолько, что мне захотелось спросить, не появилось ли там что-нибудь новое.

— Сначала скажите, хотите ли жить.

Я моргнула.

— Простите?

— Хотите ли вы жить?

Очень странный вопрос. Особенно человеку, который лежит на лесной дороге после обморока. Обычно в таких обстоятельствах спрашивают, как зовут, какой сегодня день и не тошнит ли. Элиза решила сразу перейти к смыслу существования.

— Разумеется.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Что «нет»?

— Не разумеется.

Она спокойно села рядом на собственный дорожный мешок. Очень практично. Человек мог обсуждать вопросы жизни и смерти, но пачкать платье без необходимости не собирался.

— Люди часто хотят не умереть, — сказала она. — Но не хотят жить. Это разные вещи.

Я смотрела на неё и с каждым мгновением понимала всё меньше. Мне нужно было знать, что происходит с магией. Почему я падаю в обморок. Что сделает Совет, если увидит структуру. Сколько времени у меня осталось. Философские разговоры о смысле жизни можно было прекрасно провести потом. Желательно за чаем. С пирогом. В помещении.

— У меня четверо детей.

Мне показалось, этого ответа достаточно. Он объяснял всё. Я обязана жить. Им нужна мать. Теодору — человек, который не позволит Совету превратить его в набор показателей. Софи — человек, который вовремя отбирает ножницы, свечи, ножи и всё остальное, что она случайно решила использовать в эксперименте. Афине — дом, где стены не двигаются и взрослые хотя бы пытаются быть предсказуемыми. Виолетте — возможность уехать учиться и не проверять каждое утро почту из страха узнать, что мать умерла в её отсутствие. Я обязана. Элиза не кивнула. Это раздражало.

— Это ответ про обязанности, — сказала она. — Я спросила про вас.

Вот теперь я действительно разозлилась. Очень полезное чувство. Гораздо полезнее головокружения. Раздражение хотя бы возвращало кровь к лицу.

— Не понимаю.

— Понимаете.

— Нет.

— Просто не привыкли отвечать.

Я отвернулась и посмотрела на дорогу, на колёса экипажа, на мокрые деревья. Кучер отошёл немного дальше и теперь очень старательно смотрел в противоположную сторону. Делал вид, что ничего не слышит. Прекрасное воспитание. Вероятно, слышал каждое слово. Но люди, работавшие в нашем доме достаточно долго, давно привыкли узнавать семейные тайны где-нибудь между конюшней, кухней и случайным обмороком хозяйки на дороге.

Хотела ли я жить? Не работать. Не содержать мастерскую. Не растить детей. Не удерживать дом от распада. Не выполнять обещания. Не делать всё, потому что больше некому.

Жить.

Вопрос оказался неприятнее диагноза. Пять лет назад, когда сердце остановилось, там была тишина. Я помнила её. Не боль. Не страх. Тишину и облегчение. Совсем короткое. Постыдное. Но оно было. Потом я очнулась и решила, что обязана остаться. Ради детей. Ради дома. Ради всего, что ещё не закончено. Ни разу после этого не спросила себя, хочу ли.

— Я хочу жить, — сказала я.

Слова прозвучали неуверенно. Будто я произносила их впервые. Будто примеряла новое платье и пока не решила, подходит ли оно. Элиза не потребовала повторить. Не попросила сказать убедительнее. Просто кивнула.

— Хорошо. Тогда придётся открыть клетку.

— Нет.

Сразу. Громче, чем говорила до этого. Кучер, вероятно, услышал даже с того места, куда так деликатно отошёл. Элиза не вздрогнула. Не начала объяснять, что всё будет хорошо. Не сказала «успокойтесь». За это я уже могла её почти уважать.

— Почему?

— Я опасна.

— Кто сказал?

Вопрос последовал так быстро, словно она ждала именно этих слов.

— Я чуть не убила дочь.

И сразу увидела Афину. Девять лет. Кровь на виске. Испуганное лицо. Напряжённые плечи. Мой собственный ужас.

— Когда? — спросила Элиза.

— Пять лет назад.

— И после этого вы заперли магию?

— Да.

— Без наставника?

— Да.

Элиза закрыла глаза. Коротко и очень выразительно. Так закрывают глаза люди, которым сообщили нечто настолько глупое, что мозгу требуется несколько секунд, чтобы выбрать приличную реакцию.

— Очень глупо.

— Мне уже говорили.

Марта. Виолетта. Лекарь. Лоран. Последний вообще ничего не сказал просто посмотрел. Иногда молчание Лорана было длиннее полноценной лекции.

— Недостаточно часто, — сказала Элиза.

Я села. На этот раз она не остановила. Наверное, решила, что для спора о собственной смертности пациенту положено вертикальное положение. Мир немедленно качнулся. Пришлось упереться ладонями в землю. Элиза терпеливо подождала, пока деревья вернутся на свои места.

— Я не открою клетку.

Голос прозвучал слабее, чем хотелось. Элиза ответила сразу:

— Тогда умрёте.

Спокойно. Без паузы. Не «можете». Не «существует вероятность осложнений». Не «в долгосрочной перспективе прогноз неблагоприятен». Очень эффективный способ избежать недопонимания. Я смотрела на неё.

— Когда?

Собственный вопрос прозвучал неожиданно деловито. Как будто я уточняла срок оплаты поставки. Элиза слегка наклонила голову.

— Точно не скажу. Полгода. Год. Возможно, два, если нагрузка останется такой.

Полгода. Виолетта уже будет в академии. Возможно, успеет прожить там несколько месяцев. Я могла не дожить даже до её первого возвращения домой на каникулы. Теодору будет семь. Афине пятнадцать. Софи десять. Два года звучали почти щедро. Всё равно мало. Недопустимо мало.

Я смотрела на Элизу, её лицо начало расплываться. На этот раз не из-за болезни.

— Вы уверены?

— Не совсем, но достаточно.

Опасное слово. У Элизы оно звучало иначе. Не как попытка спрятаться от ответа, а как признание границы. Она не знала точную дату. Не делала вид, что знает. Не обещала мне красивую цифру только потому, что я хотела её услышать. Но знала достаточно, чтобы сказать: ждать нельзя.