Я, уже держа автомат наготове, припал к бревну. Мы с Фоксом продолжили наблюдать.

Американцы держались недолго. Очередная пуля хлопнула парня с перевязанной рукой, и тот рухнул на землю, даже не успев до конца подняться на ноги.

А потом — остальные американцы открыли огонь по душманам. На миг лес наполнился трескотней автоматного огня и сухими, гавкающими хлопками винтовок.

Душманы были все ближе, и американцы не выдержали. Они просто помчались прочь, стараясь добежать до ближайших более-менее плотных зарослей. Только их командир — здоровяк, что-то крикнул своим вслед. Крикнул зло, отчаянно. Его голос почти сразу утонул в шуме стрелкового боя. Впрочем, никто из его людей даже не обернулся. Тогда и ему самому пришлось бежать.

— А вот это уже поинтересней будет, — хладнокровно проговорил Фокс, но я видел, как капелька пота выступила у него на виске.

— Уходим, — сказал я. — Пока нас не заметили.

— Тут могут быть еще душманы, — глянул на меня Фокс.

— Тем более. Надо соединиться с остальными, пока нас не застали поодиночке.

— Зараза… — выругался Громила, — я уже думал, вас с Фоксом раскрыли! Уже хотел на подмогу выходить!

Когда мы добрались до зарослей на опушке, где схоронились остальные, бой в лесу еще продолжался. Мы слышали треск автоматного огня. Отдельные хлопки одиночных. Высоковатые вскрики наступавших душманов.

Горохов, присев на колене, выглядывал из кустов, словно бы норовя разглядеть отсюда врагов. Стоун же сидел рядом с салазками Саши и зажимал ему рот. Брат, услышав выстрелы, заволновался, заворочился, вцепившись в руку американца.

— Тихо… — сквозь зубы шипел Стоун, — тихо, парень… Не шуми. Выдашь же!

— Что там? Кто там был? — оглянулся Горохов.

— Американцы, — выдохнул Фокс.

Стоун едва не вздрогнул от услышанного, глянул на Фокса.

— А за ними — духи. Воюют теперь там, — добавил снайпер.

— Зараза… — Горохов сплюнул. — Вот… Набежали… Сукины дети…

— И что? — Громила водил взглядом от меня к Фоксу и Горохову, — что делать будем?

— Они в глубине леса, — сказал я. — Займем оборону. Будем наблюдать. Когда огонь утихнет, попытаемся углубиться в заросли, куда лошади не пройдут.

— Придется пройти по открытому месту, — покачал головой Горохов, — между тех здоровых деревьев. Слишком опасно…

— Да, — глянул я на него. — Придется. Выходить из леса нельзя. Везде открыто. Мы будем как на ладони. И тут оставаться тоже никак. Если конные подойдут слишком близко — увидят и тут же окружат.

— Тихо… Тихо ты, oh… shit… помолчи же… — забурчал Стоун, когда Саша все-таки освободился от его рук и вцепился в предплечья американцу.

— Что?.. Что тут?.. Ты… Ты кто… — хрипел он.

— Пацан… — стиснув зубы, сказал было Стоун, но я подлез ближе к брату.

— Тише, тише. Не бушуй.

Саша закашлялся, заворочался под руками Стоуна. Услышав мой голос, он округлил глаза. Чуть-чуть притих и поднял взгляд, чтобы посмотреть на меня.

— Пашка… Что? Что тут? Кто… Где я? — сбивчиво залепетал он.

— Тихо, — покачал я головой.

— Там… Там стреляют, Паша… Где стреляют?..

— Слушай меня внимательно, — навис я над Сашей, придерживая ему голову. — Враги близко. Сейчас будем отходить.

— Паша… Что… — взгляд его стал осмысленнее. Видимо, адреналин ударил в голову. Он снова тяжело закашлялся и стал отплевываться, чуть повернувшись набок.

— Смотри на меня, — проговорил я, — слышишь? На меня. Вот так.

— Паша…

— Значит, слушай, — заглянул я в глаза брату, когда он затих, стараясь сдержать кашель. — Сейчас мы тебя понесем. Сиди тихо. Ни слова. Если появятся враги — не паникуй. Мы тебя защитим.

— Что? — Саша попытался подняться на локте. Обвел взглядом всех, кто ему попался: Горохова, Стоуна и Фокса. — Кто это?.. Где… я?

— На меня, — я обратил его лицо к себе, чтобы встретиться глазами. — Твоя задача — лежать тихо. Понял?

— Там… Враги? — он нахмурился. — Духи?

— Понял, спрашиваю?

— Дайте… Дайте мне автомат… Я могу драться.

— Тихо, — я нахмурился.

— Там духи… Духи подходят… Дайте автомат.

Саша было снова заворочался, порываясь встать, но я его остановил. Заглянул в глаза.

— Нет, ты не можешь, — надавил я. — И не будешь.

— Я могу…

— Нет, — покачал я головой, — обещаю, как только ты сможешь идти сам, я дам тебе оружие. Но не сегодня. Понял?

Саша застыл, глядя на меня своими широко распахнутыми, голубыми глазами. Ровно такими же, как были у меня самого. Разница заключалась только в том, что в его взгляде все еще поблескивало мальчишеское наивное непонимание… и рвение действовать…

— Ты… Ты врешь… — проговорил он. — Ты наврешь снова, как тогда, с Махди… Ты…

Он закашлялся, не закончив. И все равно попытался заговорить сквозь позывы:

— Ты… Ты всегда… Все решал… За меня…

— Тихо, — я взял его за плечи. От этого моего движения, казалось, даже его кашель отступил. — Посмотри на этих людей.

Я обвел рукой окружающих.

Бойцы, даже Стоун, все как один наблюдали за нами с Сашей. Во взглядах их поблескивали настороженность и непонимание.

— Видишь? Они пришли сюда, чтобы помочь мне тебя вытащить, понял? Они рискнули всем, чтобы помочь.

Саша застыл, глубоко дыша и стараясь сдержать хрип в горле.

— Ты хочешь, чтобы все это было напрасно? — покачал я головой.

Саша с трудом, с очень большим трудом сглотнул. И опустил взгляд.

Они бежали сквозь чащу. За спиной все еще гремели выстрелы, но конники не решились продираться зарослями. Только стреляли вслед.

Мэддокс бежал, стараясь не сбить дыхание. Хлесткие ветки неприятно стегали его по предплечьям и лицу, заставляли жмуриться, чтобы уберечь глаза. Ноги увязали в буйной растительности. Майор чувствовал, как какая-то мерзкая прилипчивая трава пристала к шнуркам ботинок и путалась в ногах, сковывая движения.

Впереди, метрах в шести, бежал Рид. Харрис чуть отставал, продираясь сквозь чащу где-то справа и сзади.

Мэддокс чувствовал, как сильно ныл плохо заживающий, намоченный потом шрам. Но еще сильнее ныло где-то внутри. Но это ощущение не было физической болью.

Майор бежал. Именно что бежал, а не организованно отступал. И ему от этого было мерзко. Мерзко от себя, потому что ему не хватило воли заставить этих ссыкливых сукиных сынов остаться и сражаться, чтобы погибнуть смертью настоящего солдата. Погибнуть в бою.

Ему было мерзко от того, что и его самого в этот момент обуял леденящий, отвратительный страх смерти. От того, что и он тоже испугался… погибнуть в бою.

И потому Мэддокс не заметил, когда страх сменился яркой, горячей злостью. Злостью на самого себя. Злостью на Харриса и Рида. Злостью на этих черномазых недолюдей, что заставили их убежать.

И злость эта вылилась во внезапный порыв. Порыв отдать команду:

— Отделение! — закричал вдруг Мэддокс на бегу, но голос его прозвучал сдавленно и нетвердо. Не как обычно. — Стоять! Всем стоять!

Никто не послушался. Рид, как бежал, так и продолжал мелькать впереди, среди кустов и молодых деревьев. Харрис пыхтел где-то за спиной.

Теперь Мэддокс почувствовал возмущение. Возмущение от того, что его не слушают. И даже не подумал о том, что сам не сбавил скорость ни на шаг.

— Вы что… Сукины дети… Говноеды… Вы… — задыхаясь, выпалил он, но не договорил.

Он почувствовал сильный удар в плечо раньше, чем услышал выстрел за спиной. Толкнуло его так, что Мэддокс не удержался на ногах и рухнул, скрывшись в зарослях с головой.

И только тогда пришла боль. Сильная, жгучая, отдающаяся в левую руку и лопатку. Боль такая, что даже зрение и слух у майора помутились.

И несмотря на это, он услышал, как Харрис промчался вперед него.

— Я… От… — попытался закричать Мэддокс, но его дыхание сперло. И все же он силился выкрикнуть: — От… Оф… Офицер…

Из горла выходил только мерзкий, болезненный хрип.

— Офицер… Ранен… Агх… — просипел он наконец.