Глава 8.

Он исчезает за поворотом, будто выдергивая с собой воздух из зала. Музыка звучит, кто-то смеётся, официанты проносят блюда — всё идёт своим чередом. Всё, кроме меня.

Я стою на середине танцпола, как выброшенная кукла, и только через несколько секунд замечаю, что руки трясутся. Не от холода. От бессилия. От унижения. От того, что никто ничего не заметил. Что этот кошмар случился, а мир остался прежним.

Сделай вдох.

Раз.

Два.

Выдох.

Ты актриса. Ты можешь.

Плечи выпрямляются сами собой, будто кто-то вонзил в них стержень. Я медленно, как будто сквозь вязкую воду, поворачиваюсь и иду к столику. Не бегу. Не крадусь. Иду. Каждым шагом вбивая в себя обратно достоинство.

Увидев меня, Глеб приподнимается. Он улыбается. Господи, он улыбается, как будто всё нормально.

— Ну как, милый танец? — спрашивает, подавая руку.

Я смотрю на него — как сквозь стекло. Улыбка сама появляется на моём лице. Отточенная. Безупречная. Абсолютно ложная.

— Восхитительно. Почти как в детстве с пьяным дядей на свадьбе. Только дядя не угрожал разрушить мою жизнь.

— Что ты…

— Ничего, — я сажусь, накрывая колени салфеткой. — Просто не люблю быть игрушкой. Особенно дорогой.

Глеб теряется. Он что-то бормочет про вино, про Александра, про важность вечера, но я его уже не слышу. В голове будто включился генератор холодных мыслей.

— Ты бы слышал, что сказал этот орангутан.

— Мы в руках у этого орангутана, если ты не поняла.

— Ты знаешь, что он хочет за свой театр? Провести со мной ночь — как со шлюхой!

— Не ори, дура, — оглядывается Глеб, опрокидывая в себя стакан водки. — Ты хоть представляешь, сколько стоит это здание? Если ты и станешь шлюхой на одну ночь, то станешь самой дорогой шлюхой в мире. Неужели тебе это не льстит?

— Нет! А знаешь, если тебе нужно это здание, то подставь ему свой бледный зад, но я на такое подписываться не собираюсь!

С этим встаю из-за стола и, не оборачиваясь, спускаюсь по лестнице. Всё ниже и ниже, пока не оказываюсь у гардероба, где прошу свою шубку. Накидываю её, завязываю шарф, надеясь обрести внутреннее равновесие. Но, похоже, без ванной тут не обойтись. Горячей, с солью и ароматическими свечами.

Но вот только, обмывая свои стройные ноги, я вдруг понимаю, что взяла лавандовый запах, который так сильно напоминает мне парфюм Александра. Это заставляет чертыхнуться и поспешить вылезти из ванной.

Просушив волосы и наложив маску, я укладываюсь в кровать и открываю ноутбук, чтобы рассмотреть другие варианты работы. Понятно, что Александр выполнит свою угрозу, а я точно не пойду против своих принципов. "Дорогая шлюха", говорит Глеб. Да если бы он знал, какие перспективы мне обрисовывал голливудский режиссёр, зазывавший меня в свою постель, то замолчал бы! Наверное, мой путь к успеху был бы ещё короче, научись я по первому требованию раздвигать ноги, но даже ради Глеба я так и не научилась это делать. Нужен особенный настрой, массаж, аромамасла, много алкоголя и, желательно, чтобы всё прошло быстро. Так что я даже посмотрела пару интересных штучек, чтобы Глеб кончал побыстрее и больше ко мне не прикасался. Кто же знал, что эта сторона жизни будет для меня настолько далёкой?

Я могу сыграть страсть, влюблённость, ненависть. Быть шлюхой, соблазнительницей, неверной женой. Но только на сцене, играя другого человека. В жизни у меня никогда не получалось притворяться.

Даже с Ромой. Когда в моей жизни появился Глеб, я почти сразу призналась Роме, что хочу в столицу, хочу другой жизни, а семья и дети — не для меня. Рома пожелал мне счастья. А я вместо того, чтобы хотя бы по-человечески попрощаться с хорошим человеком, отправилась на свидание с Глебом. Через неделю после моего отъезда его номер замолчал.

Муж приходит через три часа после меня. Пьяный и злой.

Вздрагиваю, когда слышу звон разбившейся тарелки. Притворяюсь спящей, но он стаскивает с меня одеяло.

— Глеб, прекрати!

Он тормозит, осматривает моё тело в ночной сорочке.

— Красивая ты, конечно. Красивая и ледяная. Ёбаная снежная королева! Я-то думал, ты будешь огнём, а ты — вобла.

— Прекрати! Ты уже завтра пожалеешь о своих словах!

— Но я так тебя люблю, Алька, — падает он к краю кровати, целует мои ноги, скользит по ним, вызывая неприятную щекотку, словно кто-то обматывает ступни илом. — Как ты сможешь смириться с ролью второго плана в третьесортном театре? Разве ради этого мы столько лет трудились, разве ради этого я подделывал документы, шпионил и лизал жопы? Ради тебя! А ты не можешь…

— Что? О чём ты говоришь? Глеб?! — кричу я, но Глеб храпит, и сколько его ни толкай, он не шевелится. Каким бы он ни был, он мой муж, мы столько лет вместе, а он вдруг рассказывает о вещах, о которых я и подумать не могла.

Пока он спит, я ищу театры, в которых могла бы работать. Но в каждом репертуар расписан на год вперёд, да и сезон в самом разгаре, а это значит, что придётся идти в массовку или на замену. Можно, конечно, проглотить свою гордыню и работать в рекламных роликах, пока не найду что-то получше. Но ведь и Глебу нужно искать работу. Он не сможет уже быть директором театра. А простым актёром работать не пойдёт.

Чем больше я обо всём этом думаю, тем сильнее болит голова от понимания, что самым разумным будет договориться с Александром. А может быть, с тем, кто стоит за ним.

Но небольшое путешествие по сети даёт понять, что за ним стоит лишь он сам — и, скорее всего, дьявол, на сделку с которым я никогда не пойду.

Утром на репетицию я появляюсь разбитой, за что получаю нагоняй от режиссёра. Но работа помогает мне держаться. Если всё так, то в эту пятницу будет мой последний спектакль в этом здании, в этом театре.

— Алла, а что за люди ходят по театру? Они говорят, что здание будут сносить! Это что значит?

Глава 9.

На меня налетает вся труппа. Актёры, которых мы переманивали, уговаривали, с которыми мы дружим уже несколько лет. Несколько десятков человек, которые останутся без работы, если здание снесут.

— Да, да, Алла, как это — снесут? — Глеб стоит на самом верху лестницы и декламирует. — Скажи им, что из-за твоей гордости. Скажи им!

— Замолчи! Они не знают!

— Алла, пожалуйста, если ты можешь сделать хоть что-то!.. У меня ипотека!

— А я только семью перевезла!

— А я больше не смогу работу найти, — понуро говорит наш Алексей Петрович, самый шикарный дед в нашей труппе.

Они трогают мои руки, галдят, уговаривают, и я бегу со сцены и прячусь в своей гримёрке, утирая слёзы.

— Алла…

— Уйди, Глеб, это нечестно!

— Нечестно — просрать всё, не потому что не можешь, а потому что гордость не позволяет. А выкинуть этих людей на улицу позволяет? Как ты потом с этим жить будешь? В глаза им смотреть? Да и что тебе стоит. Полежишь подождешь, когда он свои дела кончит.

— Я поговорю с режиссёром Сатирикона, ему всегда нужны актёры. Не дави на меня!

— Меня посадят. Александр знает, что я стал директором незаконно, что я подделывал документы.

— Ты… — у меня дыхание перехватывает. Даже сердце прихватывает. — Ты всё разрушил! Как ты мог?! Что ты наделал?!

— Я всё делал ради тебя! Только ради тебя! Я хотел, чтобы ты блистала! Я люблю тебя, я обожаю тебя, — целует он меня, скользит руками по груди. Меня бьют током эмоции, которые требуют выхода. В такие редкие моменты мы с Глебом становимся единым целым, вспоминая, что он — мужчина, а я — женщина. Он задирает мою репетиционную юбку, шепча умоляюще:

— Спаси меня. Спаси нас. Один раз. Никто никогда об этом не узнает. Только мы. Это подарит нам свободу. Мы сможем создать семью, завести ребёнка. Ты же хотела?..

Он находит мои губы, уже солёные от слёз, и сладко целует, толкаясь быстро и рвано, чтобы не затягивать процесс.

После мы ещё долго лежим прямо на полу. Глеб курит, а я смотрю в потолок, пытаясь смириться с неизбежным.