Три дня я переворачивала телефон экраном вниз, когда он звонил. А теперь, когда он мне нужен, он не берёт трубку.

Пальцы не слушаются, но я нахожу в интернете номер приёмной мэра. Секретарша, вежливая, как автоответчик, долго выясняет, кто я и по какому вопросу. Потом соединяет.

— Алла Леонидовна, — голос у мэра бархатный, сытый. — Какая честь. Слышал, слышал, что вы у нас в городе.

— Дом культуры. Его сносят завтра. Мне обещали…

— Ну что вы, милая. Кто же мог вам такое обещать? — Он смеётся снисходительно, как над ребёнком. — Здание аварийное, экспертиза проведена, документы подписаны. Будет торговый центр, людям нужны рабочие места. Вы человек столичный, должны понимать.

— Там дети занимаются. Сорок человек.

— Найдём им что-нибудь. Школьный актовый зал, например. Всего доброго, Алла Леонидовна. Заходите как-нибудь на чай.

Гудки.

Я сижу на холодных ступеньках и смотрю, как рабочий небрежно ставит ногу на букву «К» из старой вывески. Она хрустит.

И внутри меня что-то тоже хрустит. Только не ломается. А наоборот, срастается. Твёрдо, как кость после перелома.

Мне надоело. Надоело, что всё решают за меня. Глеб решал, кого мне играть и с кем спать. Бауэр решал, жить мне или сдохнуть. Мэр решает, где заниматься детям. А тётя Света когда-то решила, куда поедет её сын. И никто, никто ни разу не спросил меня.

Хватит.

Я помогаю Марине Павловне донести коробки до её квартиры. А потом еду на вокзал. Сама не знаю зачем. Просто там всё началось.

Сажусь на ту же лавку у перрона. Набираю Германа Егоровича.

— Алла! Вы передумали насчёт Бауэра?

— Почти. Герман Егорович, у вас ведь есть человек, который умеет находить старые дела? Совсем старые. И чтобы умел молчать.

В трубке пауза. Шуршание бумаг.

— У меня есть человек, который такие дела когда-то сам закрывал. Антон. Бывший следователь, кстати, из ваших краёв. Пьёт, но в меру. И очень не любит дела, в которых всё слишком просто.

Антон перезванивает через час. Голос у него хриплый, прокуренный, но цепкий.

— Роман Бауэр, говорите? Помню. Я тогда сам на вызов ездил. Мать стояла в прихожей и тёрла пол. Сын лежит под окном, а она трёт пол, представляете? Я ещё тогда подумал… Впрочем, неважно, что я подумал. Начальство подумало иначе. Что именно вы хотите узнать, Алла Леонидовна?

Я смотрю на рельсы. По ним уходит в столицу вечерний поезд. Тот самый, на который у Ромы был билет.

— Всё, — говорю я. — Я хочу знать всё про эту семью.

Телефон вибрирует. Саша. Наконец-то перезванивает.

Я смотрю на его имя на экране долго, пока оно не гаснет.

Поздно. Пусть теперь он подождёт.

Глава 33. Бауэр

Телефон я верчу в пальцах уже минут двадцать. На экране висит её пропущенный. Один-единственный, сегодня, в одиннадцать утра. Я как раз сидел в коридоре кардиологии, пока мать проходила обследование, а телефон лежал в куртке у медсестры. Перезвонил через два часа. Она не взяла.

Это первый раз, когда она позвонила мне сама. Первый. А я пропустил.

Ну ничего. Сейчас всё объясню.

Она появляется из-за угла. Идёт быстро, опустив голову, руки в карманах моего пиджака. Так и не отдала. Ветер треплет рыжие пряди, выбившиеся из пучка, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Как идиот. Просто потому, что она идёт ко мне.

Только она не идёт ко мне.

Она идёт мимо. Видит меня, я точно знаю, что видит, но даже не замедляет шаг. Наоборот, вскидывает подбородок и смотрит прямо перед собой, как королева мимо нищего у паперти.

Не понял.

Отталкиваюсь от машины и иду за ней. В три шага догоняю, хватаю за руку.

— Отпусти. — Она выдёргивает ладонь так резко, будто я её обжёг. — И не трогай меня больше.

Голос ровный, ледяной. Глаза красные. Она плакала, и не один час.

— И что ты придумала?

— Ничего. Мне от тебя ничего не нужно.

— Алла. — Я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри уже закипает. — Я не могу находиться с тобой круглосуточно. У меня мать, у меня дела. Что за истерики?

— Тебя они не касаются.

— Ну хватит.

Подхватываю её на руки, как тогда у машины, у дома культуры. Тогда она смеялась и обнимала меня за шею. Сейчас бьётся, отчаянно, молча, упираясь кулаками мне в грудь, как птица, пойманная в силки. Ногти царапают шею.

Я отпускаю. Она тут же отскакивает на несколько шагов, тяжело дыша, и обхватывает себя руками.

— Что ещё тебе от меня нужно? — В её голосе наконец прорывается что-то живое, и от этого ещё хуже. — Ты уже попользовался мной. Теперь уходи.

Попользовался.

Слово бьёт под дых, сильнее любой пощёчины. Мы три раза за два дня падали друг на друга, как голодные, она стонала моё имя, а теперь я «попользовался»?

— Да ты можешь толком объяснить, чего ты взъелась? Это из-за матери? Так она просто не в себе была. Она болеет, Алла, я весь день с ней по врачам…

— ДК.

— Что?

— ДК! — Она почти кричит. Прохожий на другой стороне улицы оборачивается. — Ты сказал, что решил вопрос. Ты стоял вот тут, у машины, и сказал: «Можешь обрадовать всех». А сегодня там экскаватор! Завтра его сносят, слышишь? Сносят! Марина Павловна сидела на ступеньках и плакала над своими грамотами. Я звонила тебе, а ты не взял трубку. А со мной мэр даже разговаривать не стал. Посмеялся и пригласил на чай.

Блять.

Я действительно сказал Гене. Позвонил, сказал. И забыл. Мать слегла, давление, скорая среди ночи, клиника в областном центре. Я ни разу больше не проверил. Решил, раз я сказал, значит, так и будет. Как всегда.

— Я решу.

— Уже сомневаюсь. — Она смотрит на меня так, будто впервые видит, и ей не нравится то, что она видит. — Знаешь, что самое смешное? Я почти поверила, что ты умеешь держать слово.

Она обходит меня по широкой дуге, чтобы даже рукавом не задеть, и почти убегает.

Я стою посреди тротуара и смотрю ей вслед. В кармане вибрирует телефон. Мать. Я сбрасываю.

Последнее, о чём я думал эти дни, — это ДК. А для неё это было единственное, о чём она попросила. Единственное. Она не просила денег, не просила театр, не просила ничего для себя.

Сажусь в машину, хлопаю дверью так, что дребезжит стекло.

— К Гене.

Мэр живёт в коттедже за городом, который я ему и построил. Вилла с колоннами, газон, фонтан с писающим амуром. Безвкусица, за которую мне всегда было немного стыдно.

Охрана на воротах узнаёт машину и пропускает без вопросов. Зря.

Гена встречает меня в халате и тапочках, с бокалом коньяка в руке. Распахивает объятия:

— Александр! Рад видеть! Какими судьбами в такое…

Договорить я ему не даю. Хватаю за горло, бокал летит на мраморный пол, и я впечатываю его в стену так, что с полки падает какая-то фарфоровая собачка. За спиной клацают затворы: его охрана наконец соображает, что происходит. Плевать. Мой пистолет уже упирается Гене в висок.

— Да чего ты хочешь? — хрипит он, выпучив глаза.

— ДК. Я вроде сказал, что он должен остаться. Ты плохо понял?

— Да не могу я, Саш! — Он скашивает глаза на дуло и бледнеет до синевы. — Там всё подписано, понимаешь? Областная экспертиза, инвесторы, люди ждут, план торгового комплекса утвердили ещё до тебя. Здание правда аварийное, перекрытия сгнили, я сам видел. Хочешь, документы покажу? Я не вру!

— Я убью тебя, если ты врёшь.

— Убивай! — визжит он, и голос срывается. — Но его всё равно завтра снесут. Со мной или без меня. Там не только мои деньги, там область, там и твои деньги в конце концов, там столько людей завязано… — Он сглатывает. — И где гарантия, что потом, с другим мэром, ты сможешь так же легко о чём-то договориться?

Я смотрю в его потное, трусливое лицо и понимаю, что он не врёт. Впервые за всё время, что я его знаю, не врёт.

— Заткнись. Просто заткнись.

Отпускаю его. Он сползает по стене на пол, прямо в лужу коньяка, и держится за горло.

Порой ничего сделать не можешь. Порой вся твоя сила, все деньги, все связи, весь страх, который ты годами вбивал в людей, оказываются бессмысленными. И поражение нужно принимать достойно.