И всё это время здание мне не принадлежало. И сцена не принадлежала. И, получается, я сама тоже.

Всё это принадлежит ему. Человеку, который полчаса назад при всех сказал, что ждал, когда я разденусь.

Мне хочется развернуться и уйти. Хлопнуть дверью так, чтобы задрожали витражи. Сказать Глебу, что я не кукла и не буду улыбаться человеку, который смотрит на меня как на товар на прилавке. Гордость поднимается к горлу горячей волной, и я почти слышу, как произношу это вслух.

А потом вспоминаю Алексея Петровича, нашего деда, которому семьдесят три и которого больше никуда не возьмут. Полю с тремя детьми. Мальчишек из массовки, которых мы переманивали из провинции обещаниями. Десятки людей, которые завтра утром придут на репетицию и даже не узнают, что их будущее решалось сегодня в ресторане, за устрицами.

Гордость никого из них не прокормит.

И я понимаю, что мне предстоит. Сидеть рядом с ним. Смеяться над его шутками, даже если они будут грязными. Делать вид, что не замечаю, как он раздевает меня взглядом. Подливать ему вино, подставлять бокал для тоста и улыбаться, улыбаться, улыбаться, пока не сведёт скулы. Как на поклонах. Только без аплодисментов.

Сыграть роль, которую я ненавижу. Женщины, которая нравится тому, кому нужно.

Что-то внутри тихо хрустит. Не ломается, нет. Просто прогибается. Как прогибается тонкая ветка, когда на неё ложится снег: пока ещё держит, но уже не так, как раньше.

Это всего лишь ужин, говорю я себе. Один ужин. Я актриса. Я умею.

— Ничего, — собираюсь с духом. И не из такой задницы выбиралась. Если уж выбралась из Ромашкино когда-то, то смогу и театр отстоять. — Он отдаст нам это здание, потому что я докажу, что искусство и культура, театр… важнее любых материальных ценностей.

— Моя умница, моя королева. Я в тебе не сомневался! Ну что, в ресторан?

— Конечно. Я ведь обожаю рыбу, — беру мужа под руку и иду спасать свой успех и своё будущее.

Глава 6.

Пока мы идём к машине, я мельком поворачиваю голову, охватывая взглядом величественное здание драматического театра.

В нём идеально сочетается искусство прошлого с возможностями настоящего. Огромные окна с витражами радуют глаз, как и надёжные колонны с высокой лестницей.

Я вздыхаю. Когда я впервые увидела это здание, у меня перехватило дыхание, а сердце билось так часто, словно я влюбилась.

Мы спускаемся по лестнице, и мой взгляд касается Александра, который курит возле своей машины. Надо сказать, она выглядит столь же впечатляюще, как и сам хозяин. И пусть я предпочитаю метро, не могу не оценить по достоинству крупную морду с узкими фарами и широкий задний бампер.

Водитель бежит открыть двери, но на его пути встаёт новый хозяин здания. Он открывает мне дверь, а его лицо пытается изобразить услужливость, но вряд ли он хоть раз кому-то услуживал.

— Глеб, сядь вперёд. В салоне тесно.

Вот уж в чём-в чём, а в этом я сильно сомневаюсь. И оказываюсь права. Сзади машина очень просторная и очень красивая. Светлая бежевая кожа скользит под ногами. Сверху — панорамное окно, открывающее вид на звёздное небо. И я была бы очень довольна, если бы не близость Александра, из-за которого салон и правда кажется намного меньше.

— Рад, что вам лучше, Алла. Я был бы крайне расстроен, если бы не смог накормить вас.

Должно быть, очаровать его или заставить отдать нам здание будет очень простой задачей. Он довольно неплохо настроен по отношению ко мне. Но есть ощущение, что вся его доброжелательность — просто продуманный ход, и на самом деле он просто играет с нами, преследуя свою, весьма определённую цель.

И от того страшнее ввязываться в эту авантюру. На секунду мелькает мысль, что, может быть, это здание не стоит потраченных нервов. А весь мой опыт говорит о том, что нервных клеток я потрачу немало.

Я усилием воли прерываю наш с ним зрительный контакт и беру из его руки бокал с шампанским.

— За ваш триумф, Алла. Я под большим впечатлением.

Враньё. Всё, что его может впечатлить в женщине — это её постельные навыки. Да и то, вряд ли.

— Благодарю, — улыбаюсь широко, надеясь, он не увидит фальши. Вообще, наше общение напоминает мне игру в шахматы, которой я так и не научилась. И вот я, неопытная, пытаюсь сделать несколько неумелых ходов, а он каждый раз ловко ставит мне шах и мат.

Ведь он сказал, что эту ночь я проведу весьма занимательно. И не соврал.

Словно знал, что любые мои попытки убежать будут остановлены. Мужем, погодой, катастрофой.

И этой катастрофой вполне может оказаться он сам.

— А раньше вы были в театре?

— Когда-то, совсем давно, водили. Теперь я предпочитаю более взрослые представления.

— Не сомневаюсь. Может быть, поэтому вы были разочарованы моей игрой? Рассчитывали увидеть, как я раздеваюсь?

— Всё ещё рассчитываю, — усмехается он и стукается бокалом о мой. — Глеб, а почему театр? Ваша супруга бы отлично смотрелась в кино.

— Алла в этом плане довольно принципиальна, хотя предложений было довольно много.

— Ты путаешь предложения рекламы с настоящими. Меньше всего мне хочется мелькать в рекламе зубной пасты или шампуня.

— Такая принципиальная?

— Это плохо? У меня есть границы, за которые я никогда не перейду.

— А знаете, что есть у меня? — вкрадчиво делится он, чуть наклонившись ко мне и обдавая горячим дыханием ухо, окутывая всё моё существо туманом опасности и волнения. Сердце отчаянно бьётся о рёбра, словно пытаясь выскочить. — Возможность разрушить любые границы.

— Мои границы несокрушимы, потому что я всегда чётко знаю, чего я хочу.

— Алла, ты же не на сцене. Меньше пафоса. Со мной ты можешь быть откровенной.

— Если я буду с вами откровенна, то вряд ли этот ужин вообще состоится, — говорю с игривой улыбкой, отпивая из бокала. Боже, шампанское просто невероятное. Сладко-горькое, с терпким вкусом. — Что это за прелесть?

— Bollinger. Но это дешевка. Однажды я покажу тебе действительно дорогое шампанское. А может быть, даже в нём искупаю.

— Уймите ваши фантазии, Александр. Не хочется снова вас разочаровывать.

Если он что-то и хотел сказать, то не успел, потому что машина остановилась. Я выглядываю в окно и вижу незнакомое мне место. А напротив стоянки — стеклянное здание с покатой крышей. Наверху — красивые круглые люстры, и видно забитые гостями столы.

— Мне кажется, что в пятницу вечером у вас полная посадка.

— Очень на это надеюсь. Но для нас всегда найдётся уголок.

Он предлагает мне руку, а я мельком смотрю на Глеба, который кивает, давая Александру возможность за мной поухаживать.

Уголком оказывается отдельный зал с видом на реку, где нас ждёт повар и мангал, от которого пахнет рыбой. Учитывая, что я весь день и крошки во рту не держала от волнения, живот сводит от голода. Пожалуй, не стоит пить шампанское на голодный желудок.

— Глеб, Алла, за вас, — поднимает Александр тост, пока нам ставят тарелки. — Я рад познакомиться с такой крепкой супружеской парой. Уверен, никакие трудности не разлучат вас.

И почему от его тоста у меня по спине бежит капля пота, а во рту пересыхает?

Глеб берёт мою руку, целует тыльную сторону ладони, а я ему улыбаюсь. Плевать. Я люблю мужа. И Бауэр может верить во что угодно — я же верю, что нам с Глебом по пути.

— Ну расскажите, как познакомились? Алла голосовала на трассе или пришла на кастинг?

Глава 7.

Первые секунды после вопроса за столом наступает неловкое молчание. В такой момент крайне сложно помнить, что нужно оставаться вежливой. Вместо этого хочется превратиться в фурию и вцепиться в стальное лицо этой сволочи. Это даже не намёк — это плевок мне в лицо и моей профессии. Да, в этом мире ничего не делается без знакомств и связей, да, в этом мире нельзя без красоты получить тёплое место под солнцем. Но вот так прямо заявлять, что я заработала на карьеру известным местом, — оскорбляет меня до глубины души.