Я поднимаюсь в квартиру к матери, надеясь, что она дома и не пошлёт меня куда подальше.

Собираюсь с мыслями и нажимаю на звонок.

Прислушиваюсь. Шаркает тапочками. Открывает и удивлённо застывает. Осматривает меня с ног до головы. Сама не знаю, что чувствую, ведь вижу ее впервые за шесть лет. Раньше только редкие разговоры по телефону, да и те всегда заканчивались ссорой.

— Привет, мам, я беременна.

— Ну, слава богу, а я думала, так и будешь скакать по свету стрекозой. Ну что встала, заходи. Тапочки надень.

— И руки с мылом помой, — вспоминаю ее наставления, а последнее мы говорим уже вместе. — Два раза.

Мы смеемся и после всех процедур идём пить чай с пирожками.

— Для кого пекла? Мужчина новый?

— Да кого там. Хотела Зинке-соседке отнести. Будет теперь что обсудить. А знаешь, мы тут твоего Рому обсуждали. Она же через стенку от них живет. Так вот она слышала, как в тот день они ругались.

— Ругались? О чем?

— Ну кто ж их знает, но он вроде как за тобой ехать хотел, а Света отговаривала. Он даже билеты уже купил. Зинка видела, как он с вокзала шел, а мать за ним семенила.

— А потом?

— А потом он с собой покончил. Забыла, что ли?

— Ясно, — подозрительно это все. Но вряд ли Бауэр посмеет свою мать в чем-то обвинить. — Город не узнать.

— Да не говори. Как Бауэр своего человека посадил в кресло мэра, так сразу все цвести и пахнуть стало.

— Бауэр? Ты не говорила.

— Да чего я тебе рассказывать буду. У тебя там свои дела. Ваш дом культуры, кстати, сносить хотят.

— Что? А Марина Павловна? Почему она ничего не сделала?

— Да куда она только не ходила. Чего только не делала. И демонстрации устраивали. Аварийный признали и все, хотя ему еще стоять сто лет.

— А как признали тогда?

— Да как это обычно делается. Прислали эксперта, он что нужно подрисовал, и всё. Место там больно выгодное, в центре города. Вот и воюют за него.

В голове все кружится и вертится. Но не верится, что ДК, где я сыграла столько ролей, могут снести. Просто вот взять и снести.

В своей комнате, в которой мама так ничего и не поменяла, я долго рассматриваю фотоальбомы. Где-то даже молодой Александр засветился. Ещё не такой хмурый, чем-то очень напоминающий Рому. Ну и Рома… Его тут так много, что наворачиваются слезы.

А вот последняя. Снятая на дешёвую мыльницу, которую он подарил мне на восемнадцать. За день до моего отъезда.

И я вспоминаю тот вечер так ясно, словно он был вчера.

Мы сидим на трубах за гаражами — наше место. Ржавые, тёплые от дневного солнца. Снизу тянет речной тиной и полынью. Рома крутит в пальцах травинку и не смотрит на меня. Рыжая чёлка падает ему на глаза, и мне, как всегда, хочется её убрать.

— Я уезжаю, Ром.

— Знаю. Вся улица знает. Твоя мама Зинке рассказала, а Зинка — всем.

— Я хотела сама.

— Ну вот, сама и сказала.

Он улыбается. Он всегда улыбается, даже когда больно, — у него это получается лучше, чем у меня на сцене.

— И замуж за тебя я не выйду. Прости.

Травинка в его пальцах ломается пополам.

— За этого? За артиста?

— Не знаю. Может быть. Ром, дело не в нём. Дело во мне. Я тут задыхаюсь. Я хочу, чтобы меня видели не только на смотре самодеятельности. Понимаешь?

Он долго молчит. Над рекой кричит какая-то птица.

— Понимаю, Лиска. Ты всегда была слишком хороша для этого города.

— Ты не злишься?

— Злюсь. Немножко. — Он наконец поворачивается, глаза у него мокрые, но он смеётся. — Только ты там без меня пропадёшь. Кто тебе будет текст по ночам подавать? Кто будет врать, что у тебя самая красивая Джульетта?

— Ты не врал.

— Не врал, — соглашается он. — Вот что. Устроюсь где-нибудь, денег подкоплю — и приеду. Хоть грузчиком в твой театр. Буду декорации таскать и смотреть на тебя из-за кулис. Ты даже не заметишь.

— Заметила бы.

— Тогда тем более приеду.

Я засмеялась и толкнула его плечом. Я думала, это шутка. Красивая, грустная шутка, какими он всегда прикрывал то, что болит.

— Ро-о-ома! Домой! — разносится над гаражами голос тёти Светы. Резкий, как удар по жести.

Он вздрагивает. Весь, целиком, как ребёнок, которого застали за чем-то запретным. Спрыгивает с труб.

— Иду, мам!

— Ром, тебе восемнадцать, — фыркаю я.

— Ей не объяснишь. С тех пор как Сашка уехал, она меня как на поводке держит. Боится, что и я сбегу. — Он мнётся, потом быстро целует меня в макушку. — Позвони, как доедешь.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я позвонила. Он ответил, мы проболтали час, он смеялся, расспрашивал про Москву, про метро, про общагу. Через неделю я позвонила снова — и услышала только длинные гудки. И на следующий день. И через месяц.

Я решила, что он всё-таки обиделся. Что ему так проще — вычеркнуть меня. И, если честно, мне тоже так было проще.

Теперь я смотрю на его улыбку на фотографии и думаю: а если трубку просто некому было взять?

Я трогаю кончиками пальцев его губы, которые были такими мягкими и нежными в поцелуях, так смешили меня всегда, и шепчу:

— Прости меня, мой мальчик. Прости, что я оказалась такой сукой. Прости, что бросила тебя. Я должна была взять тебя с собой. Должна.

Быстро переодеваюсь и бегу к нему на кладбище. Убираю засохшие цветы, смотрю на красивый памятник и фотографию с солнечной улыбкой.

— Вот я и пришла, мой хороший. Злишься, наверное? Не злись. А хочешь, хочешь, я сына в твою честь назову? И мы снова будем вместе. Знаешь, я почему-то уверена, что он будет похож на тебя. И я больше никогда, никогда тебя не брошу.

Рядом хрустит ветка, и я дёргаюсь от испуга, падая на траву, растущую вокруг могилки.

Бауэр стоит надо мной, закрывая солнце. Возвышается горой. Меня охватывает страх. Что он мог услышать? Что понять? Какие сделать выводы? Как скоро он поймёт, что ребёнок может быть от него, и отправит меня на аборт? Насильно. Из всего, что со мной произошло, это будет худшим наказанием.

Глава 26.

— Почему-то я знал, что ты придёшь сюда.

Голос у него низкий, хриплый, будто он долго молчал. Я поднимаюсь с травы, отряхиваю колени и только потом решаюсь посмотреть ему в лицо.

Он стоит против солнца, и черты расплываются в контровом свете, как на старой засвеченной фотографии. Видно только силуэт: широкие плечи, тёмный пиджак, чёрный пакет в руке. И глаза. Даже в тени я чувствую, как они меня разглядывают. Мои заплаканные щёки. Пучок травы, прилипший к юбке. Ладонь, которую я по привычке прижала к животу.

Я быстро убираю руку.

— Ну да, — говорю как можно небрежнее, — я для этого и приехала. Увидеться с лучшим другом.

На слове «другом» что-то дёргается у него в лице. Едва заметно, как от сквозняка.

— Увиделась? Вали отсюда. Хочу с братом пообщаться.

Он проходит мимо меня к памятнику, так близко, что рукав пиджака задевает моё плечо. Пахнет табаком, дорогим одеколоном и почему-то землёй. Будто он уже бывал здесь сегодня. Или вообще отсюда не уходил.

Останавливается у плиты и долго смотрит на фотографию. Рома улыбается с неё во весь рот, солнечный, рыжий, вечно восемнадцатилетний. А его брат смотрит на него сверху вниз, и на лице у него ничего нет. Совсем ничего. Только желваки ходят под кожей.

Мне вдруг становится его жалко. Этого огромного, страшного человека, который ломает чужие жизни. Он стоит у могилы младшего брата, сжимает пакет так, что белеют пальцы, и не знает, куда деть руки.

Глупость. Он меня ненавидит. Он хотел, чтобы я сдохла.

— Ладно, — говорю я. Глупо спорить с психом.

Делаю несколько шагов к выходу. Тропинка между оградками узкая, заросшая. Под ногами хрустит прошлогодняя листва. Я почти дохожу до поворота, когда вдруг понимаю, что не могу просто так уйти. Слишком много вопросов. Слишком долго я об этом думала.

Я оборачиваюсь.

— А ты знал, что он собирался в столицу? Даже билеты купил.