Антон замечает меня из угла и поднимает руку в ленивом приветствии. Его сальные седые волосы напоминают пожеванную проволоку, а старый костюм, некогда, возможно, дорогой, висит мешком, прожив жизнь не хуже своего владельца. Но лицо у него бодрое, даже веселое. Он улыбается, словно рад встрече. У меня же не выходит выдавить даже подобие ответной эмоции.

Я падаю на стул напротив, взгляд сам собой цепляется за его наполовину опустевший стакан с пивом, где пузыри лениво поднимаются к поверхности, как последние надежды, не спешащие расставаться с дном.

К нам подходит молодая официантка — платье у нее короткое, но декольте и того короче. Оно натянуто так, что кажется, еще немного — и ткань лопнет, как слишком сильно надутый воздушный шарик. Ее взгляд цепляется за меня с жадностью, в которой читается нечто среднее между интересом и расчетом. Наверное, я выгляжу чересчур опрятным для этого места, особенно в начищенных ботинках.

— Здрасте, — жует она жвачку, ее голос ленив и тянуч, как расплавленный сахар. — Что вам принести? У нас отличное пиво и не только…

— Пиво, светлое, лучше в бутылке.

— А у нас разливное вкусное, — с вызовом тянет она, склонив голову набок, словно ждет, что я передумаю.

— Не сомневаюсь. Но мне бутылочное.

Она уходит, бросая через плечо быстрый взгляд, а Антон усмехается, приглушенно, с каким-то едким удовлетворением.

— Алла Леонидовна предупреждала, что вы человек с запросами.

— Давайте сразу к делу. Что вы узнали?

— Ладно, — он делает глоток, ставит стакан на стол, оставляя на нем липкий след, и достает потертую папку. — Прежде чем вы туда заглянете, хочу сообщить: смерть вашего брата — это цепочка случайностей. По крайней мере, так все выглядит на первый взгляд. Но если копнуть глубже…

Я молча смотрю на него, ожидая продолжения.

— Вы ведь знаете, когда ушёл ваш отец?

— Мне было десять. Ромка только родился, даже имени ещё не было. Отец бросил мать с младенцем на руках. Я так всю жизнь думал.

— А что вы помните из того времени?

— Это важно?

— Это подведет нас к смерти вашего брата.

Внутри неприятно сжимается что-то, похожее на предчувствие.

— Был скандал. Мама кричала, что не отпустит ни отца, ни меня. Он хотел уйти. Потом наступила тишина, а нас с Ромой она заперла в комнате. Больше я ничего не помню.

— А отец? Больше вы его не видели?

— Нет. Он ушел, а нас отправили на неделю к бабушке.

— А вы хотели уйти с ним?

— Да, пожалуй. Но какое это имеет значение?

— Ваш отец тоже выпал из окна. Много лет назад.

По спине пробегает холодный пот, словно кто-то невидимый провел льдом вдоль позвоночника. Горло пересыхает, язык становится сухим, как наждачная бумага. Руки немеют — я машинально сжимаю пальцы в кулаки и разжимаю, будто проверяя, на месте ли они.

Тут же приносят пиво. Я беру бутылку, делаю жадный глоток, но горечь во рту только усиливается.

— Рома тоже хотел уехать, — произношу хрипло. — Алла говорила… но я не поверил.

— Да. Он взял билет, но так и не воспользовался им. Это может быть случайностью, Александр.

— Два раза подряд? Вы сами-то в это верите?

Я пью снова. Бурлящие мысли в голове тяжелы, словно свинцовые гири. Можно ли поверить, что матери было так сложно принять отъезд любимых мужчин, что она… помогала им уйти?

Допиваю пиво до дна. Голова ватная, будто ее накрыли плотным слоем тумана.

Позже, когда такси привозит меня к старому дому, в котором я когда-то жил с матерью и братом, кажется, что это ошибка. Наша квартира давно продана, но Алла все еще здесь.

Я стучусь, привалившись к стене.

— Уходи, Света, я вызову полицию! — раздраженно кричит мать Аллы.

— Это Саша Бауэр. Позовите Аллу.

Дверь открывается спустя несколько минут. Алла стоит на пороге в уютном флисовом халате теплого песочного цвета. Ткань мягко облегает ее округлый живот, который она невольно гладит рукой. Я смотрю на этот жест и ловлю себя на мысли: как бы я хотел, чтобы этот ребенок был моим.

— Поговорил с Антоном?

Я молча киваю, отворачиваюсь, прижимаюсь спиной к холодной стене. Внутри горько. Как будто я только что разжевал зубчик чеснока и теперь не могу избавиться от жжения.

— Как она угрожала тебе? Почему ты мне не сказала?

— Сначала в городе, потом сюда приходила. Но мы с мамой скоро переедем, там будет закрытая территория. Ей не войти.

— Ты могла обратиться в полицию.

— Это твоя мать. И она ничего не сделала, только угрожала. Сколько ты выпил?

— Бутылку всего.

— Точно?

— Когда я тебе врал?

— Хочешь кофе?

Я смотрю на нее внимательно.

— Приглашаешь меня? Сама?

— Это просто кофе, не придумывай лишнего, — она открывает дверь чуть шире.

Я вваливаюсь в прихожую, цепляясь плечом за вешалку и сбивая туфли с тумбочки.

Алла готовит кофе, суетится по кухне, а я наблюдаю за ней. Как шелестит ее халат, как с шелковистой легкостью она двигается.

— Я думал, ты с матерью на ножах.

— Любые конфликты со временем теряют смысл, особенно когда близких больше нет. Тебе с сахаром?

— Да, но без молока.

Она кивает, продолжая скрывать лицо за волосами.

— Я отправлю мать на лечение. Она больше тебя не побеспокоит.

— Тебе решать. Это твоя мама. А она поедет?

— Я не привык спрашивать, сама знаешь.

— Ну да. Это ниже твоего достоинства — спросить, чего хочет сам человек, а не ставить условия.

Ну хорошо. Это, по крайней мере, честно.

— Ну давай спрошу. Чего хочешь ты?

— Сейчас? Спать. А вообще, чтобы перестали отекать ноги и родить здорового богатыря.

— Это мальчик?

— Да, — кивает она с торжествующей улыбкой, словно выиграла лотерею. Ее улыбка заразительна. Меня тоже тянет растянуть губы, тем более что передо мной ее животик.

— Алла.

— Что?

— Если тебе что-то понадобится. Что угодно. Я буду рад помочь.

— Прям рад? — усмехается она, а я поднимаюсь в полный рост, чуть нависая над замершей Аллой. — Ты сама сказала, со временем конфликты теряют смысл. Увидимся в ТЦ. Нужно встретиться с прорабом.

— Завтра? — поднимает она наконец лицо, а я рассматриваю красные пятна румянца на щеках, сочные губы, которые словно напрашиваются на поцелуй. Я бы многое отдал сейчас за возможность снова решить за нее. Решить, что ей нужно срочно раздеться и стонать в моих руках. Но сначала надо решить с матерью, чтобы Алла больше ничего не боялась.

— Завтра я повезу мать в клинику. Но потом буду весь твой.

— Звучит как угроза.

— Ты можешь решать все что угодно, кроме одного, Алла. Теперь я всегда буду рядом. Хочешь другом, хочешь коллегой, а хочешь мужем. Решать только тебе, — быстро целую ее в нос и ухожу, пока моя выдержка позволяет.

Глава 39.

Мать ждёт меня в прихожей в семь утра. Уже одетая, в сером пальто, с чемоданом, у которого ручка повёрнута строго к двери. На кухне пахнет блинами. Она всегда пекла блины, когда нервничала. В детстве я думал, что это праздник.

— Поешь с дороги, — говорит она. — Ты же не завтракаешь, я знаю.

Я сажусь за стол. Клеёнка протёрта до скрипа. На блюдце стопка блинов, ровная, как по линейке. Всю жизнь я считал эту женщину самым сильным человеком, которого знаю. Она не плакала, когда ушёл отец. Не плакала, когда меня посадили. На похоронах Ромки стояла как статуя. Я гордился ею.

— Мам. А куда ушёл отец?

Рука с лопаткой замирает над сковородой. На секунду. Потом переворачивает блин.

— К своей крашеной. Я же тебе говорила.

— А как её звали?

— Саша, какая разница. Ешь, остынет.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и кладу на клеёнку. Копия свидетельства о смерти. Антон отдал её мне вчера в баре, и я полночи смотрел на дату, пока цифры не поплыли перед глазами.

Мать смотрит на лист. Выключает плиту. Вытирает руки полотенцем, каждый палец отдельно.