Только у меня никогда не получалось.

Спустя неделю Алла по-прежнему отказывается видеться со мной. Не берёт трубку. Не открывает дверь. Цветы, которые я отправляю, возвращаются обратно с курьером, нераспечатанными.

А я понимаю, что это к лучшему.

Любовь делает тебя слабым. Заставляет принимать неверные решения. Я забыл про ДК, потому что думал о ней. Я не проверил Гену, потому что думал о ней. Я неделю не спал, потому что думал о ней. Так не бывает с теми, у кого есть дело. Так бывает с сопливыми пацанами.

Да и какая любовь? Для Аллы имеют значение здания, профессия, сцена. Но никак не люди.

Я прекращаю следить за ней. Отзываю водителя. Удаляю номер. Через час восстанавливаю из корзины.

Мама рада до безумия. Она будто молодеет на глазах.

— Она к мужу вернулась. В свою столицу. Галя видела, как она с чемоданом на вокзал шла. — Мама довольно поджимает губы и наливает мне чай. — И правильно. Нечего ей тут делать. А тебе пора жениться, сын. На хорошей девушке. Я внуков хочу, понимаешь?

Вот удивилась бы мама, скажи я ей, что, скорее всего, одного внука она получит очень скоро.

Я пью её чай, сладкий, как в детстве, и молчу.

Я больше не стану беспокоить Аллу. Она ничем не заслужила моей ненависти. Она просто живёт, как умеет. Как все. А я продолжаю жить, только без мощной мотивации в виде ненависти. Оказывается, без неё внутри очень много пустого места.

Мама успокаивается, всё знакомит меня с дочерьми своих знакомых. Порой я думаю, что мог бы даже забрать ребёнка Аллы. Отобрать. Воспитать сам. Но отгоняю от себя эти мысли. Алла ни в чём не виновата.

А я буду жить дальше, ожидая, что реальность станет чуть красочнее, чем сейчас.

Жить дальше, надеясь, что не сдохну от тоски по своей рыжей суке.

Глава 34. Алла

В столице дождь.

Мелкий, противный, такой, от которого не спасает ни один зонт. Я стою у двери офиса Германа Егоровича и смотрю на своё отражение в стеклянной табличке. Бежевое пальто. Волосы собраны. Минимум косметики. Живот под пальто ещё не заметен, но я всё равно кладу на него ладонь. Словно проверяю: на месте? Тогда и я справлюсь.

Образ на сегодня — женщина, которой нечего терять.

И на этот раз мне даже не нужно играть.

Глеб опаздывает на двадцать минут. Он всегда опаздывал на важные встречи ровно на двадцать минут, чтобы показать, кто тут главный. Раньше меня это умиляло. Теперь смешит.

Он загорел на гастролях. В новом пиджаке, который покупала не я. И пахнет от него чужими сладкими духами — карамель и ваниль, как в кондитерской. Ульяна всегда любила сладкое.

— Ну что, нагулялась в своей деревне? — он падает в кресло напротив и даже не снимает пальто. — Давай быстро, Аль. У меня в три репетиция.

Герман Егорович покашливает, раскладывает бумаги веером, как карты.

— Глеб Аркадьевич, ваша супруга претендует на половину совместно нажитого имущества. Включая здание театра.

Глеб смеётся. Громко, со вкусом, как смеялся когда-то в роли Хлестакова.

— На половину? Аль, ты серьёзно? И что ты скажешь суду, как мы его получили? Расскажешь про услугу? В подробностях? Да мне даже свидетелей искать не надо, я сам свидетель. Я всё слышал. — Он наклоняется через стол, и голос становится низким, доверительным. Тем самым, которым он когда-то звал меня в Москву. — Подпиши отказ и сделай то, что я просил. И может быть, я дам тебе роль второго плана. В память о старом.

Раньше от этого голоса у меня слабели колени. Теперь слабеет только желание с ним разговаривать.

Я достаю из сумки синюю папку. Ту самую, в которую на автомате складывала все документы нашей семьи. Квитанции, страховки, договоры. И диплом Глеба об окончании кафедры режиссуры и менеджмента, выданный в тот самый год, когда мы ели одну гречку в студии без балкона и он ни разу не сдавал сессию. Потому что не учился.

Раньше я не смотрела на даты. Теперь смотрю. Очень внимательно.

— Герман Егорович делал запрос в институт, — говорю я спокойно, как суфлёр подаёт текст. — Такого выпускника у них нет. А без этого диплома тебя бы никогда не назначили директором. Ты сам мне рассказал, помнишь? В ту ночь, когда пришёл пьяный и назвал меня воблой.

Улыбка сползает с его лица медленно, как плохо приклеенные усы.

— Ты… ты не посмеешь.

— Почему? Ты же посмел. Ты положил меня под чужого мужика, чтобы тебя не посадили. А потом стоял на перроне и спрашивал, чей у меня ребёнок. Я кое-чему у тебя научилась, Глеб.

В кабинете так тихо, что слышно, как дождь стучит по отливу. Герман Егорович старательно изучает свой роскошный паркер.

— Чего ты хочешь? — хрипит Глеб. И в эту секунду он вдруг кажется мне маленьким. Просто маленьким человеком в слишком дорогом пиджаке. Как я столько лет этого не видела?

— Театр оставь себе.

Он моргает. Герман Егорович роняет ручку.

— Оставь себе, — повторяю я. — И Ульяну себе оставь. А мне ты заплатишь честную половину. Не через десять лет, а до конца года. Продашь машину, возьмёшь кредит, мне всё равно. И подпишешь отказ от любых претензий на ребёнка. Ты ведь всё равно считаешь, что он чужой. А диплом останется в этой папке. У меня.

— Ты же хотела театр. Ты же ради него… — он запинается. — Ради него ты всё терпела.

Я задумываюсь. Честно задумываюсь, впервые за весь этот разговор.

— Знаешь, Глеб… Я поняла одну вещь. Театр — это не здание. А в твоём здании слишком много такого, о чём я больше не хочу вспоминать.

Он подписывает. Рука дрожит, роспись выходит кривой, совсем не похожей на ту размашистую подпись, которой он когда-то подписывал программки поклонницам.

У двери он останавливается.

— Аль. А вдруг он всё-таки мой?

— Тогда мне его жаль, — говорю я. И сама пугаюсь того, как спокойно это звучит.

После офиса я всё-таки еду в театр. Последний раз. Вахтёр дядя Коля вскакивает, хочет обнять, потом смущается и просто отдаёт ключ.

В моей гримёрке уже чужие вещи. Розовая пудреница, плюшевый заяц на зеркале, ванильные духи. От меня тут осталась только коробка из-под туфель на верхней полке. Карточки с золотым тиснением. «Береги себя, Алла».

Я долго держу её в руках. А потом забираю. Всю, целиком. Сама не знаю зачем.

Выхожу на сцену. Зал пустой и тёмный, горит одна дежурная лампа. Я стою там, где стояла леди Макбет, и смотрю на ложу справа.

Пусто.

И впервые от этой пустоты мне не холодно, а просто тихо. Я кланяюсь. Никому. Залу, стенам, шести годам своей жизни. И ухожу без аплодисментов.

После сноса дом культуры переехал в актовый зал третьей школы.

Зал пахнет хлоркой, старым паркетом и котлетами из столовой за стеной. Занавес на сцене бордовый, выцветший, с дыркой, зашитой крупными стежками. Свет — два софита, один из которых мигает. В моём столичном театре в таком зале не стали бы даже декорации хранить.

А дети играют так, словно на них смотрит весь мир.

Я сижу в первом ряду на скрипучем стуле с отломанной спинкой. Марина Павловна просила просто посмотреть прогон новогодней сказки. Просто посмотреть. Но уже через пять минут я стою у рампы и показываю лопоухому Зайцу, как дрожать так, чтобы в последнем ряду поверили.

— Не трясись весь. Трясётся страх внутри, вот тут, — тычу его пальцем в живот. — А снаружи только уши. И глаза. Давай ещё раз.

Он пробует ещё раз. И ещё. На третий раз девочка-Лиса в рыжем свитере вдруг перестаёт хихикать и серьёзно говорит:

— Уй, а мне его жалко стало.

И у меня по спине бегут мурашки. Те самые, как на премьере, когда зал перестаёт дышать.

Девочку зовут Соня. Ей одиннадцать. У неё веснушки по всему лицу, сбитые коленки и взгляд, который я узнаю. Я когда-то так же смотрела на Марину Павловну. Как на человека, который знает дорогу туда, где меня будут видеть.

— А вы правда в Москве играли? — спрашивает она после прогона, когда остальные уже расхватывают рюкзаки. — Марина Павловна говорит, вы тут тоже занимались. В старом ДК. Ваша фотка там в коридоре висела. А теперь… — она не договаривает.