Срочных дел у меня нет. Я просто сажусь в машину и отпускаю водителя. Катаюсь по городу без цели, как пацан, которому некуда идти домой. И каждый раз как-то случайно оказываюсь на центральной площади.

Там, где стоял ДК, теперь синий забор и кран. На заборе баннер: красивая стеклянная коробка, счастливые люди с пакетами, надпись «ТРЦ Северный. Всё для вашей семьи». А поверх баннера чья-то детская рука нацарапала красной краской: «ВЕРНИТЕ НАШ ДК».

Я стою перед этой надписью дольше, чем стоял перед памятником брату.

За свою жизнь я снёс не одно здание. Старые заводы, бараки, детский сад, в который никто уже не ходил. И ни разу не думал, что за стенами бывают люди. Стены — это квадратные метры. Метры — это деньги. Деньги — это сила. А сила — это чтобы тебя больше никогда не запирали в комнате.

Она сказала, что для неё имеют значение здания, а не люди. То есть нет, это я так решил за неё. Удобно решил. А она ревела у экскаватора не из-за кирпичей. А из-за детей, которые стояли рядом и тоже ревели. Я видел их. Просто не захотел заметить.

Звоню своему финансисту. Он спит. Бужу.

— Сергеевич, три часа ночи…

— ТРЦ в Ромашкино. На месте ДК. Узнай, сколько стоит третий этаж.

— Зачем нам этаж в ТРЦ? Там же арендаторы…

— Весь этаж, — повторяю я. — И никаких арендаторов.

Он молчит. Хороший финансист знает, когда не нужно спрашивать «зачем».

Я не просил прощения у Бога, да и не умею — в тюрьме научили многому, но не этому. И у неё просить не стану. Слова ничего не стоят, я сам так говорил ей в вагоне.

Но некоторые вещи можно просто вернуть на место.

Через полгода я выкупаю третий этаж торгового комплекса и отдаю городу под дом культуры. Для передачи нужно встретиться с директором дома культуры. На встрече в администрации я ожидаю увидеть Марину Павловну, но точно не беременную Аллу, которая тоже округляет глаза. Мы живем на одной планете, но давно крутимся в разных кругах. Я уже и не рассчитывал когда-нибудь ее увидеть. Тем более здесь, тем более директором дома культуры.

— Алла Леонидовна, рад видеть, — мэр целует ее руку, а мне хочется вырвать его губы, которыми он касался ее кожи. Да, она никогда не принадлежала мне. Все наши отношения так или иначе были договорными. Но это не мешает мне жадно впитывать каждую частицу ее существа, подыхать внутри, понимая, что впервые за эти месяцы я снова начал дышать.

Алла подписывает нужные документы, лишь пару раз взглянув на меня и ни разу не улыбнувшись. Словно я пустое место. Хотя кое-что даже она не может не отметить.

— Очень странно, Бауэр, что ты что-то даришь без выгоды для себя.

— Очень странно, что ты променяла успешный театр на захудалый дом культуры.

Она ничего не отвечает на это и просто уходит, грациозная даже с выпирающим животом. А я сижу ровно две минуты, слушая бессмысленную болтовню Гены, а потом срываюсь с места, чтобы догнать Аллу.

Глава 37.

Я нахожу её у выхода из администрации — высокий серый фасад здания тянется ввысь, словно строгий хранитель городских дел. Она выходит на улицу, и резкий порыв ветра вцепляется в её волосы, взметая рыжие пряди, как осенние листья, кружившие в танце перед неизбежностью зимы. Алла кутается в пальто, её тонкие пальцы судорожно сжимают ткань, будто стараются сохранить тепло, которого уже давно не осталось в этом городе и, возможно, в её сердце.

Мне хочется накинуть на неё шарф, натянуть шапку, спрятать от этого холода, пробирающегося не только под одежду, но и внутрь, под кожу. Она совсем о себе не думает.

— Алла, подожди, — мой голос хриплый, будто я не разговаривал целую вечность.

Она замирает, но не оборачивается. Только плечи напрягаются, словно мраморная статуя, вдруг ощутившая дуновение ветра. Я знаю — она прекрасно слышит меня.

— Почему ты не в столице?

— А должна? — её голос холоден, как утренний иней на окнах.

— В столице твой любимый театр и твой муж. Разве нет? — задаю вопрос, который жжёт меня изнутри, как недопитый глоток крепкого виски. — Ты ведь сама сказала, чтобы я больше не приближался.

— А ты и рад был меня послушаться, — в её словах нет ни укора, ни эмоций, только констатация факта.

— Однажды я уже изнасиловал тебя, — произношу я тихо, глядя на её спину. — И мне бы не хотелось повторения. Если ты и придёшь ко мне, то сама. Добровольно.

Она оборачивается медленно, с задержкой, будто боится посмотреть мне в глаза. В её взгляде нет ничего — пустота и холод, как в зимнем небе перед метелью.

— Ты…

— Но я тоже не мальчик, чтобы за тобой бегать, — продолжаю, не отводя взгляда. — Я достаточно стучал в твою дверь, чтобы ты открыла. А раз не открыла, значит, не слишком-то и надо.

Её губы дрожат, но она сдерживается.

— Ты выкупил третий этаж. Я не ожидала.

— Я сделал это не ради тебя. Просто привык выполнять обещания. А я обещал помещение дому культуры.

Она кивает, сжимает пальто крепче.

— Я помню. Я была не в себе… Мне почему-то казалось, что то здание — мой шанс на новую жизнь.

— Здесь?

— Я не вернулась в столицу, Саш. И с мужем мы развелись.

Ветер усиливается, играет полами её пальто, словно дразня, вынуждая крепче прижиматься к себе.

— Что с театром? Юрист помог?

— Да, но мне это стало не нужно. Оказывается, мечты могут легко поменяться. Я получила хорошую компенсацию и теперь ни от кого не завишу.

— Я рад.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга. Как долго я не видел её так близко? В глазах её нет прежнего света, но есть что-то новое — усталость и знание. Может, я совершил ошибку, когда отпустил её. Но сейчас… я не знаю, как подступиться к этой холодной, беременной мадонне.

Я мог бы надавить, заставить, но впервые в жизни хочу, чтобы всё было честно. Добровольно. По-настоящему. Или никак.

— Я бы хотел помочь с ремонтом.

— Тогда нам придётся часто пересекаться. Я бы этого не хотела.

— Боишься упасть в мои объятия?

— Боюсь, что твоя мать снова начнёт мне угрожать.

Я моргаю, не сразу осознавая смысл её слов.

— О чём ты говоришь? Моя мать, конечно, строга, но угрожать бы не стала.

— Значит, ты очень плохо её знаешь, — её усмешка горька, как недоспелая ягода. — А я не готова снова становиться предметом твоей ненависти.

— Да о чём ты, чёрт возьми, говоришь? — рявкаю я, раздражение вырывается наружу, как пар из трещины в земле.

Я хватаю её за локоть, чувствую, какая она хрупкая под толстыми слоями ткани.

— Ты не на сцене, чтобы держать интригу. Скажи, что имеешь в виду.

— Нет, Саш.

— Алла. Или ты скажешь, или я буду ночевать под твоими окнами.

Она вздыхает, опускает взгляд, но всё же отвечает:

— Я пришлю тебе телефон. Детектив, который помогал мне кое в чём. Поговори с ним, пожалуйста. Он расскажет тебе правду.

— Какую правду, Алла?

Но она уже уходит, не оставляя мне возможности задать ещё один вопрос.

— Как проходит беременность? — мой голос мягче, чем раньше.

Она останавливается на секунду, словно колеблется.

— Даже слишком хорошо. Извини, мне пора. У детей скоро занятия.

Я смотрю ей вслед. Ветер поднимает над дорогой сухие листья, кружит их в беспорядочном танце, словно напоминая: прошлое не отпускает так просто.

Телефон в кармане вибрирует. Приходит сообщение с номером. Я сразу набираю.

— Алло? Вы Антон?

— Всё верно. Антон. А вы?

— Бауэр Александр. Алла сказала, что вам есть что мне сообщить.

— А, Бауэр. Разговор не телефонный. Как вы относитесь к пиву?

Я усмехаюсь.

— Положительно. Говорите, куда подъехать.

Глава 38.

Бар, в который меня позвал Антон, находится на окраине города. Это место словно застыло во времени. Здесь я бывал часто, еще когда не имел ничего. И кажется, с тех пор не изменилось ровным счетом ничего. Те же серые лица, одинаковые, как в дешевых фотоснимках из будки, тот же спертый воздух, пропитанный пивом и никотином, тот же тяжелый взгляд дородной хозяйки, вечно недовольной жизнью. Она напоминает мне грузное судно, готовое к шторму, но не способное отплыть.