Этот день должен был стать днем моего триумфа.

Последний акт. Свет гаснет, и в темноте я слышу, как зал перестаёт дышать.

Восемьсот человек. Восемьсот пар глаз, которые сейчас смотрят только на меня.

Я выхожу босиком. На мне одна тонкая сорочка, в руке свеча, и пламя дрожит так же, как когда-то дрожали мои колени на первом прогоне. Сейчас они не дрожат. Сейчас я не Алла Лисовская. Я — леди Макбет, которая не может уснуть, потому что на её руках кровь, которую не смыть.

Тру ладони. Сначала медленно, почти нежно. Потом сильнее. Ещё сильнее, пока кожа не начинает гореть по-настоящему.

— Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю я!

Голос срывается в шёпот, и я слышу, как где-то в третьем ряду всхлипывает женщина. Это лучше любых аплодисментов. Это значит, что я попала. Прямо в сердце.

Я играю эту сцену двадцать третий раз, и каждый раз мне кажется, что пятно настоящее. Что оно моё. Режиссёр говорит, что в этом и есть мой дар — я не изображаю вину, я её помню. Хотя сама не знаю, откуда.

Прохожу к краю сцены, туда, где свет рампы слепит так, что зал превращается в чёрную бездну. Обычно я её не вижу. Но сегодня в этой бездне что-то не так.

Ложа справа. Пустовавшая весь сезон, потому что билет в неё стоит как моя месячная зарплата. Сегодня там кто-то сидит. Я не вижу лица, только огонёк — то ли часы, то ли запонка, — и силуэт. Огромный. Неподвижный.

Он не смотрит на сцену. Он смотрит на меня.

Глупость. Все смотрят на меня, для этого я здесь.

Но по спине бежит холодок, словно сквозняк из-за кулис, и я на долю секунды забываю текст. Всего на долю. Никто не замечает. Кроме, может быть, него.

— Что сделано, того не воротишь… В постель, в постель, в постель.

Свеча гаснет. Темнота.

А потом зал взрывается.

Я стою за кулисами, прижавшись лбом к холодной кирпичной стене, и слушаю, как они хлопают. Волна за волной. Как море в Анапе, куда мы с мамой ездили один-единственный раз в жизни. Сердце колотится где-то в горле, сорочка прилипла к спине.

— Аль, ты гений, — шепчет Поля, накидывая мне на плечи халат. — Я рыдала. Честное слово, рыдала, вон тушь потекла.

— На поклон, девочки, на поклон! — шипит помреж.

Я выхожу. Цветы летят на сцену, кто-то кричит «Браво!», и я кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь, улыбаясь так широко, что болят скулы. Глеб в первом ряду поднимается первым, и за ним встаёт весь зал. Мой муж. Мой директор. Мой самый первый зритель.

Фойе гудит, как растревоженный улей.

Юбилей театра. Шампанское, вспышки камер, кто-то из спонсоров уже третий раз пытается сказать тост и не может перекричать оркестр. Меня передают из рук в руки: поцелуй в щёку, комплимент, ещё поцелуй. Я успела только смыть кровь леди Макбет с ладоней и влезть в платье, грим ещё на лице, а сердце всё никак не спустится из горла обратно в грудь.

Для девочки из деревни это предел мечтаний. Стоять вот так, с бокалом в руке, и слышать, как за спиной шепчут твою фамилию. А впереди гастроли. А потом, может быть, кино.

Сегодня всё именно так, как должно быть.

И вдруг гул меняется.

Не стихает, нет. Просто становится другим. Так замирает зал перед третьим звонком: все ещё говорят, но уже смотрят в одну сторону.

— Бауэр…

— Да ладно, сам?

— А ему-то что здесь делать?

Шёпот катится по фойе, как волна по воде. Я знаю эту фамилию. Её знают все. Заводы, стройки, полгорода в собственности и какие-то тёмные истории, о которых в новостях говорят осторожно, без подробностей.

Он идёт через фойе, и люди расступаются перед ним сами, даже не замечая, что расступаются. Огромный. В тёмном костюме, без галстука. Ни на кого не смотрит, но почему-то кажется, что видит всех. От него волнами расходится что-то тяжёлое, мужское, первобытное, и я вижу, как оборачиваются женщины. И мужчины тоже. Наш седой художник по свету, эстет до кончиков ногтей, нервно поправляет шейный платок.

Мне должно быть плевать. На его деньги, на его связи, на него самого. Во мне до сих пор гремит спектакль, адреналин пузырится в крови сильнее шампанского. Но я не могу отвести глаз.

А потом я вижу Глеба.

Мой муж за все эти годы ни разу ни перед кем не прогнулся: ни перед министерством, ни перед спонсорами, ни перед критиками. А сейчас он почти бегом пересекает фойе, расталкивая гостей. Протягивает Бауэру обе руки сразу. Улыбается так, как я никогда у него не видела: заискивающе, снизу вверх. Кивает на каждое слово. Ещё немного, и завиляет хвостом.

Я не понимаю.

Щёки обжигает стыдом. За него, вместо него, тем самым жгучим испанским стыдом, от которого хочется провалиться сквозь паркет. Хочется уйти. Раствориться в толпе, вернуться в гримёрку, закрыть дверь. Но я не могу бросить его одного.

Только не сегодня.

— Это же сам Александр Бауэр. Боже, в жизни он даже лучше. Алька, смотри. Смотри, как идёт. А какие плечи. А костюм — это не от знаменитого Ивана Куликова?

— Ну хватит жужжать. Мужчина как мужчина.

— Ну нет. Такой мужчина попадается раз в жизни. Ты смотри — он сюда смотрит. У меня помада не размазалась?

И это замужняя с тремя детьми женщина, пусть и ещё очень молодая. Но она права — смотрит он прямо сюда и что-то говорит Глебу, моему мужу. Тот кивает и показывает в нашу сторону. А потом — о Боже — ведёт его сюда.

— А-а, они сюда идут. Наверняка Глеб хочет тебя представить. Но ты и меня тоже не забудь. А то ещё сознание потеряешь от восторга.

— Сомневаюсь, — фыркаю я, но чем ближе гость с Глебом, тем сильнее кровь бежит по венам, пульсируя в висках и стремительно накачивая сердце, отчего грудь резко вздымается от сбившегося дыхания. От него пахнет чем-то пряным, по-настоящему мужским. А ещё — автомобильной кожей и каплей табака. Так пахнет успех, к которому я так долго стремилась.

Когда-то, когда я была совсем девчонкой, у меня бы подогнулись колени рядом с таким человеком, а теперь я и сама встала на одну с ним ступень. Теперь я равная, и никто больше не посмеет назвать меня Алька Дояркина. Теперь я — Алла Лисовская, ведущая актриса драматического театра.

— Александр, позвольте представить вам мою супругу, Аллу Лисовскую. Надеюсь, вы успели отметить её изящную игру?

Больше унизить он меня не мог.

Хотя с этим справился и лично Бауэр.

— Если честно, я ждал, когда Алла снимет одежду, и не очень следил за игрой.

Глава 2. Алла

Поля ахает, а я поджимаю губы — не готова была услышать столь оскорбительное замечание в день собственного триумфа.

— Если вы привыкли смотреть на обнажённые тела, то вам нужно было прийти в другое место. Бордель называется.

— А разве бордель не прародитель театра? Мне казалось, что именно для услады мужских глаз женщины изображают из себя разные роли. Может быть, я, конечно, не прав — поправьте меня.

— Не вижу в этом смысла. Судя по всему, вы относитесь к тому виду людей, которые убеждены в своей правоте, даже если им доказывают обратное.

— Доказывать — не значит говорить правду. Алла, вы великолепны в гневе. Уверен, сегодняшняя ночь будет очень яркой.

Да как он смеет?! Кто он вообще такой, чтобы упоминать нашу интимную с Глебом жизнь? Какой бы она ни была. Меня настолько возмутил этот субъект, что я ни минуты не остаюсь в холле театра, а сбегаю в собственную гримёрную. Тут, среди костюмов и красок, среди зеркал и букетов цветов, я чувствую себя гораздо лучше.

И я не раздевалась — я лишь вышла в сорочке, пусть и несколько прозрачной.

Меня до сих пор трясёт от взгляда этого Бауэра, который пронизывал меня нитями своего желания. Судя по всему, иначе он на женщин смотреть не умеет. Наглый. Ужасный. Невоспитанный. И как ему в голову пришло сюда прийти?

Он ещё и спектакль смотрел.

Хорошо, что я не знала. Я бы волновалась сильнее обычного, словно вновь поступаю на актёрский под строгими взглядами комиссии. Он словно судья моей жизни, который ворвался в неё, чтобы рассмотреть под микроскопом все грехи и ошибки, чтобы ткнуть меня, как котёнка, в мой выбор и напомнить об истинных ценностях.