Хуже всего то, что я и правда немного ответственна. Хотя бы за то, что так увлеклась своей карьерой, что забыла о человеке, который по-настоящему меня любил.

Может быть, мое одиночество — та самая карма за забытого лучшего друга, за брошенного парня, которым я пренебрегла.

«Возьми трубку, Алла» — подтверждает мою теорию сам Бауэр, продолжая звонить и звонить. Хорошо, что музыка ненавязчивая. Можно слушать и слушать, а еще думать о том, что мне давно пора навестить старого друга и попросить у него прощения.

Наутро, перед тем как поехать к Герману, я беру билет до Ромашкино. Удивительно, что ехать всего несколько часов на поезде. А казалось, это очень далеко. Целая жизнь, чтобы добраться домой.

Туда, где я когда-то была действительно счастливой.

Туда, где я строила планы и мечтала о лучшей жизни.

— Алла, буду с вами честен. Я бы на вашем месте пообщался с Бауэром.

— Что? — давлюсь водой со льдом. Смахиваю капли с рубашки. — Это шутка?

К щекам приливает жар при мысли, что мне еще раз придется пережить с ним встречу. Нас больше ничего не связывает. Зачем мне с ним встречаться?

— Дело в том, что он мог бы аннулировать договор или, к примеру, оформить театр на вас в аренду. Тогда вашему мужу ничего не останется и не придется отдавать возмещение крупной суммы.

— Вы не понимаете, о чем просите. Да и Бауэр никогда на такое не пойдет. Зачем ему это?

— Вы красивая женщина.

Простой факт, который дает намек на вполне определенные обстоятельства.

— Не продолжайте вашу мысль, иначе эта встреча будет последней. С Бауэром нас больше ничего не связывает, — кроме, возможно, ДНК, которая растёт во мне. — И больше к этой теме мы не вернемся.

— Ну хорошо. Вы уже убегаете?

— У меня поезд. Моих спектаклей на выходных обычно нет. Всего доброго. Жду других вариантов.

— Попробую поискать, — прощается со мной юрист, а я беру такси и отправляюсь на вокзал. Там нахожу свой VIP-вагон, где мне отведено купе СВ.

Поезда я обожаю. Мерный стук колес вводит меня в транс, позволяя подумать о вечном или проиграть в голове очередную роль.

Я показываю паспорт, иду по вагону и наконец нахожу свое купе.

Открываю дверь, чувствуя присутствие попутчика. Поднимаю глаза, но моя вежливая улыбка тут же растворяется в гримасе ужаса, когда я понимаю, кто им будет.

— Бауэр…

— Лисовская…

Глава 23.

Тут же разворачиваюсь, чтобы уйти, просто покинуть поезд, пересесть на другой или вообще остаться в столице, но меня резко дергает в сторону, когда вагон начинает двигаться.

— Даже не знал, что ты такая трусиха.

Ладно. Алла, это вагон в общественном поезде. Убивать и насиловать меня тут он не будет, а ты должна перестать себя вести как мышка с кошкой. Просто повернись и прими факт того, что вам придется пережить эту поездку. Что бы он тут ни делал, эта богатая сволочь.

— На «ты» мы не переходили, Александр, как вас там. Так что не тыкайте мне, — поворачиваюсь, ставлю сумку на сидение и наконец встречаюсь взглядом с личным дьяволом.

— Сергеевич, я. И думаю, тот факт, что мой член уже побывал в самых укромных уголках твоего тела, позволяет мне не только тыкать тебе, но и тыкать в тебя.

— Какая пошлятина. Недостойно олигарха или кто вы там.

— А по-твоему, все олигархи должны быть воспитанными додиками и читать поэмы?

— Ну, думаю, многие на это очень надеются. Никому не приятно осознавать, что там у руля стоят обыкновенные быдла, которым повезло.

— Тогда они будут разочарованы. Потому что в большинстве своем там действительно быдла, которым повезло.

— Радует, что вы хотя бы самокритичны. И в чем же вам повезло?

— Как и ты, я когда-то встретил человека, который мне помог. Только ноги перед ним раздвигать не пришлось.

— Я влюбилась, Бауэр, а не ноги раздвигала. Слышали когда-нибудь об этом светлом чувстве?

— Читал, что оно убивает и сводит с ума. Удобно, кстати, когда объект влюблённости — столичный режиссёр? Никакого конфликта, драмы, все легко и просто.

— Вы просто невозможны, и эта беседа потеряла для меня интерес.

— Конечно, потеряла, это же не беседа про театр, который ты хочешь отжать при разводе.

— Да как вы… — поднимается во мне возмущение. То есть он все знает. И наверняка тут не случайно. Еще и слово-то какое подобрал. Отжать. Скотина. Придурок. И я надеюсь, он читает все нелестные эпитеты в свой адрес в моем взгляде. — Вас Герман подослал? Чтобы я, так сказать, поняла свое истинное место? Неужели он настолько плохой юрист, что не может сделать элементарного?

— Ну, Герман — слишком мелкая фигура, чтобы меня подсылать, но направление мысли верное. Единственный способ оставить театр себе — это умаслить меня, Алла.

— Великолепно! И вы взяли билет в мое купе, чтобы я вас умасливала? Не дождетесь. Даже в первый раз я отказалась, сбежала, а вы заставили меня. Наверняка по согласию вас уже давно не возбуждает. Вы из тех людей, пресыщенных богатством и согласием, которые…

— Заканчивай. Слышала, что ум женщины в умении вовремя заткнуться?

— И кто это сказал?

— Я. И твои слова опровергает тот факт, что в ресторане ты сама мне отдалась. Как ты выразилась, по согласию.

— Это было помешательство, не более. В том состоянии я вполне могла вас и убить.

— Верю, я сам был на распутье… — Откидывается он на спинку, продолжая оценивать мой внешний вид. Даже захотелось достать зеркало и проверить, все ли нормально с прической или макияжем.

На распутье он был… И ведь не врет. Потому что я прекрасно его понимаю.

На этом наш диалог можно считать исчерпанным, тем более что я убегаю из купе в вагон-ресторан, чтобы наконец что-то бросить в рот. Не ела со вчерашнего дня, а мне нужно помнить, что кормлю я теперь не только себя, и мне нужно немного больше, чем семечко…

Наслаждаюсь рыбным соте с овощами, запивая это все гранатовым соком, когда напротив меня падает Бауэр. Да сколько можно!

— Умасливать вас должна я, а преследуете меня вы.

— Просто других свободных мест нет.

— Могли бы подсесть вон к той даме, посмотрите, как она пожирает вас глазами, — киваю на женщину преклонного возраста в шикарном меховом манто, которая смело салютует Александру. Он даже усмехается, что позволяет мне впервые увидеть его улыбку. Тяжело, наверное, ходить с вечно каменным лицом. Хотя, может, он только со мной такой? Грубый, жесткий, злой. А с друзьями и любовницами настоящий весельчак, способный разбавить скуку отличной шуткой. В том, что у него есть чувство юмора, я почему-то не сомневаюсь. Оно есть у всех людей, не обделенных интеллектом.

— Какое вино пьете? — нагло собирается взять мой бокал Александр, но я успеваю его перехватить. Мне не очень хочется объяснять, почему я, любящая винишко, вдруг перешла на гранатовый сок. Еще и развод. Как быстро он сложит два и два и, как Глеб, начнет требовать аборта. Только в отличие от мягкотелого Глеба, этот лично отведет меня под нож.

— Вкусное. Сладкое. Я закажу вам такое же, — подзываю официанта и прошу принести шардоне. Это всё, что я видела нормального в их меню.

— Итак, Алла, расскажите мне, что вам понадобилось в Ромашкино?

Ага, вот прямо так взяла и начала исповедоваться о внезапном чувстве вины. Не очень хочется видеть превосходство на его лице.

— У меня там мама все еще живет.

— А вы еще не забыли, как она выглядит?

— Нет, у меня есть фотография.

— Это радует. А если правду? Скажите мне хоть раз правду, Алла. А то мне кажется, вы так привыкли играть на сцене, что давно забыли, что такое быть с людьми откровенной и честной.

— Если бы люди говорили только правду, то мир бы давно разрушился под давлением недовольных. Правду никто не любит, уверена, даже вам больше нравится, когда ваши любовницы имитируют оргазм, а не просят поднажать.

Бауэр поднимает уголок рта, а в глазах разбегаются крошечные мимические морщинки, словно он сейчас рассмеется. Он даже закашливается и все-таки отбирает мой бокал. Потом откашливается еще раз.