— Спасибо, — говорю, еле выговаривая последний звук, и опускаю руку с телефоном. Ребенок… Мы не раз и не два говорили с Глебом о детях, но всегда откладывали на потом… А теперь мы можем все вернуть. Создать настоящую семью…. А если это не его…

Встряхиваю волосами, отрицая сам факт этой мысли. Мы с Глебом ведем регулярную половую жизнь. Глеб! Он же сейчас уедет, а такие новости лучше говорить не по телефону.

Я тут же срываюсь с места, надеваю куртку, бегу на улицу и ловлю такси.

— Ой, а я ведь вас знаю, — улыбается таксист. — Моя жена таскает меня на ваши спектакли.

— Спасибо. А можно побыстрее? Поезд вот-вот уедет.

Таксист прибавляет газу, а я жмурюсь, представляя улыбку на лице Глеба. Первая за столько времени. Мы снова будем семьёй. Все будет по-прежнему. Что бы ни произошло, мы переживем это. Вместе. Как он когда-то и говорил. А этот Бауэр поймет, что ничего у него не получится. И обязательно оставит нас в покое. Даже он не такой ублюдок, чтобы трогать женщину с ребенком.

Таксисту удаётся пробиться сквозь пробки, и мы приезжаем за несколько минут до отправления поезда. Я со всех ног бегу по вокзалу, быстро смотря номер платформы. За пару минут до отправления я наконец выбегаю к поезду, где еще стоят провожающие и пассажиры.

Пробираюсь сквозь толпу и наконец вижу Глеба. Его улыбка сходит на нет, когда выкрикиваю его имя. Почти врезаюсь в него.

— Глеб! Еле успела.

— Ну зачем, Аль, я бы позвонил.

— Добрый день, Аль, — слышу голоса коллег, но тащу Глеба в сторону.

— Мне нужно сказать тебе нечто очень важное.

— Я приеду, и мы поговорим, — он заглядывает мне за плечо, машет труппе артистов. Я хватаю его за лицо, заставляю посмотреть на себя.

— Нет, нужно сейчас. Я хочу, чтобы ты первый узнал, чтобы ты знал….

— О чем? — раздражённо отталкивает Глеб мои руки. Но я всё ещё верю, верю, что моя новость все изменит. Все.

— Я беременна.

Эта новость должна взбодрить наши с мужем отношения, напомнить, что когда-то мы хотели семью. Только вот Глеб даже в лице не меняется. Словно замер. — Слышишь? Я беременна. У нас будет ребенок, Глеб…

— Слышу, не глухой. А чей это ребенок?

Ощущение такое, что он меня ударил. Буквально с ноги толкнул в грудь, облил из лужи. Я так надеялась на радость, на счастье, на возвращение того Глеба, в которого я когда-то влюбилась. Ради которого рванула в столицу.

— Как ты… — у меня слов не хватает. Дыхания. И поезд издает гудок, оглушая реальностью. — Как у тебя язык повернулся такое сказать? Даже подумать.

— Быстро же ты забыла, как провела целую ночь с самым влиятельным человеком в городе. Как стонала под ним несколько часов.

У меня кислорода всё меньше.

Перрон вдруг становится очень громким. Объявление по громкой связи, неразборчивое, металлическое. Чей-то чемодан грохочет колёсиками по плитке. Проводница кричит «Заканчиваем посадку!». Где-то смеётся Ульяна, звонко, беззаботно. И сквозь весь этот шум я слышу только, как стучит кровь в висках. Глухо, тяжело, как молоток по дереву.

Целая ночь. Он считал часы.

— Ты сам меня заставил! — выдыхаю я, и голос срывается на крик. Кто-то из провожающих оборачивается. Мне всё равно. — Ты сказал, что это единственный способ сохранить наш театр! Ты на коленях стоял! А теперь…

— Избавься от ребёнка, если планируешь сохранить наш брак.

Он говорит это спокойно. Даже не понижает голос. Просто сообщает. Так говорят «купи хлеба» или «я задержусь на работе».

Избавься.

Я смотрю на его губы, которые только что произнесли это слово, и не могу поверить, что это те же губы. Которые целовали меня на сцене молодёжного центра, когда я, восемнадцатилетняя, играла Каренину. Которые шептали «моя королева». Которые три месяца назад, в гримёрке, на полу, обещали: «Мы сможем создать семью, завести ребёнка. Ты же хотела?»

Я хотела.

Рука сама ложится на живот. Там ещё ничего нет. Ни округлости, ни движения. Только рисовое зёрнышко, которое я даже не успела увидеть на экране. Но ладонь прижимается так, будто его уже нужно от кого-то закрывать.

От его собственного отца. Может быть.

Мне кажется, что я падаю. Перрон кренится под ногами, как палуба, и я хватаюсь за холодный поручень вагона, чтобы устоять. Металл обжигает пальцы. Во рту появляется привкус железа: я прикусила губу и даже не заметила.

Сильнее обидеть он меня не мог. Ни Бауэр со своими грязными словами в танце. Ни мама, которая шесть лет не звонила. Ни один критик, ни одна завистливая коллега. Никто и никогда не бил так точно. Прямо туда, где у меня только что, двадцать минут назад, впервые за долгое время появилась надежда.

— А если нет? — спрашиваю я. Тихо. Так тихо, что сама почти не слышу.

Глеб поправляет шарф. Тот самый, что я дарила ему на годовщину.

— Тогда отправляйся в ту дыру, из которой я тебя вытащил. — Он смотрит на меня сверху вниз, как смотрел на начинающих актрис на прослушиваниях, которых не собирался брать. — Я никогда не приму чужого ребёнка.

Чужого.

Поезд гудит. Долго, протяжно, и этот звук проходит сквозь меня насквозь, будто я сделана из стекла.

— Что значит «в свою дыру»? Это и мой театр.

— Когда я с тобой разведусь, ты останешься без гроша. И про твой талант никто и не вспомнит. Хотя, может быть, Бауэр? Один твой талант ему пришёлся по душе.

Рука срывается и наносит пощёчину этому ублюдку.

— И давай без сцен, Аль, ты же взрослая девочка.

Он уходит, он просто садится в поезд и уезжает, оставляя меня наедине с умчавшимся поездом, что взметнул мои волосы вверх.

Анна Каренина бы бросилась под поезд, потому что ей казалось, что жизнь окончена. А я… Я другая.

Внутри рождается ядовитое ядро ненависти, которое расползается по венам, вынуждая дрожать от злости. Да как он посмел… Как у него только язык повернулся со мной так поступить. Такое мне сказать.

Он думает, я уеду, поджав хвост? И что я скажу своему ребенку, что я струсила? Что он тоже может быть трусом?

Стираю слезы, обдумывая, как буду исправлять свою ошибку и возвращать театр себе. Театр, честь, гордость и самоуважение, которое растоптали двое мужчин.

И есть у меня на это месяц, пока Глеб будет кататься по стране со своей новой примой.

Глава 20.

Первым делом я отправляюсь к своему врачу, чтобы узнать, что с моим ребёнком все в порядке. А ведь правда. Это мой ребёнок. Только мой.

Я приезжаю к своему врачу, и мы долго рассматриваем рисовое зёрнышко в экране монитора. Я снова и снова отгоняю мысль, что это чудо может принадлежать одному из ублюдков, разрушивших мою жизнь до основания. Заставивших меня сомневаться в самой себе. Толкнувших меня к пропасти с острыми скалами и бушующими волнами.

Но я увидела свет. И теперь мне не страшно. Теперь я знаю, что живу ради малыша. Ради более важной цели, чем театр.

После врача и получения первой в жизни малыша фотографии я забегаю домой, чтобы найти тот злосчастный документ об услуге. Кажется, тогда я готова была его порвать, но нет, прибрала в папку со всеми документами. Наверное, на автомате. Достаю и внимательно читаю. Но беда в том, что в этих документах я полный профан.

Звоню Лиде, чтобы для начала сообщить радостную новость.

— Беременна? Ты не шутишь? О Боги!

— Да не ори ты. Не шучу. Сегодня на УЗИ была.

— А что сказал Глеб? Он рад?

— Мы разводимся, так что ему все равно.

Первые мгновения в трубке раздаётся удивлённое молчание. На миг мне даже кажется, что я ни с кем не разговаривала, как быстро замолчала подруга.

— Лид?

— Я просто не понимаю, все же было хорошо. Вы даже театр сохранили…

Я так и не смогла ей сказать, что спала с Бауэром, стыдно до жути. Так что и сказать, что Глеб не верит, будто ребёнок от него, тоже не могу. Зато могу сказать о новой пассии…

— Пока я болела, он нашел мне замену. Я не знаю, спят ли они, но он сказал, что оставит меня без копейки, если я не сделаю аборт.