Она замирает. И не отстраняется.

Мы выходим из машины. Ночной воздух пахнет речной водой и мокрыми листьями. Алла поёживается в моём пиджаке, и я уже тянусь, чтобы обнять её за плечи…

Дверь подъезда распахивается с грохотом.

— Значит, это правда?

Я не сразу понимаю, откуда доносится голос. Он какой-то чужой. Тонкий, звенящий, надтреснутый, как стекло перед тем, как лопнуть.

Мы оборачиваемся. И я вижу мать.

Она стоит на крыльце в длинном халате, поверх него наспех наброшено пальто, застёгнутое не на те пуговицы. На ногах домашние тапки. Седые волосы, которые она всегда закалывает волосок к волоску, растрепались по плечам. Я никогда не видел её такой. Ни разу в жизни.

— Мне звонила Галя из шестого подъезда, — говорит она, медленно спускаясь по ступенькам. Сжимает кулаки так, что белеют костяшки. — Сказала, видела тебя в ресторане. С ней. Я не поверила. Я весь вечер тебе звонила. Весь вечер. Сидела у окна и ждала.

Она останавливается в двух шагах от нас. Смотрит не на меня. На Аллу. На мой пиджак у неё на плечах.

— Ты связался с этой шлюхой?

— Мам, остановись.

— Она убила твоего брата! Она убила твоего брата, — кричит она на всю улицу. Ее не узнать — пропала хладнокровная женщина, которую я знаю большую часть своей жизни. Она буквально набросилась бы на Аллу, не останови я ее и не оттащи. Она продолжает верещать, а я киваю Алле.

— Я позвоню.

— Он не позвонит! Поняла, гадина! Только через мой труп! Ты не получишь еще одного моего сына. Я скорее умру, чем отдам его тебе. Никогда. Никогда!

Дома я даю матери успокоительное, а она заставляет меня поклясться, что я никогда не свяжусь с Аллой. Матери я врал не раз, и сейчас спокойно это пообещал, но, придя домой, тут же позвонил Алле. Правда, она не взяла трубку.

Обиделась. Ну ладно. В конце концов, кроме секса она ни на что другое не годится.

Следующие несколько дней я оказываюсь сильно занят и больше не контролирую вопрос насчет дома культуры. Тем более что здоровье матери требует особого внимания.

Вечерами мне приносят отчет о передвижениях Аллы. И я даже думаю, что она собирается взять билеты, потому что снова и снова ходит на вокзал.

Глава 31. Алла

«Она убила твоего брата».

Эти слова звенят в ушах всю ночь. Я лежу в своей детской кровати, которая скрипит на каждый вдох, и смотрю на тени от фонаря на потолке. Телефон вибрирует в третий раз. В четвёртый. Саша.

Я переворачиваю его экраном вниз.

Не потому что обиделась. Потому что не знаю, что ему сказать. Что его мать смотрела на меня так, будто хотела вцепиться в горло? Это он и сам видел. Что мне страшно? Так он приедет, и мы снова окажемся на заднем сиденье, а утром я буду ненавидеть себя ещё сильнее.

Мне нужно другое. Мне нужно понять, почему мальчик, который обещал таскать декорации в моём театре, вдруг шагнул в окно.

Утром я звоню в соседнюю дверь.

Тётя Зина почти не изменилась: та же химия, тот же халат в мелкий цветочек, тот же цепкий взгляд, от которого не спрячешься. В детстве мы с Ромкой звали её «Радио Свобода».

— Алька! Да ты что, какая стала… Заходи, заходи, у меня как раз мамкины пирожки недоедены.

Мамины пирожки я ем уже второй день, но мужественно беру ещё один. У Зины на кухне пахнет корвалолом и жареным луком, на подоконнике стройным рядом стоят фиалки. И стена — та самая стена, за которой когда-то жили Бауэры.

— Тёть Зин, расскажите мне про тот день. Когда Рома…

Она перестаёт жевать. Крестится на иконку в углу и вдруг становится старой. Просто старой женщиной, которая слишком много слышала через стену.

— А что рассказывать, Алюш. Весёлый он был с утра. Я его на лестнице встретила, он мне билетом помахал. «В Москву, говорит, тёть Зин, до Алки. Сюрприз будет». А Света за ним с вокзала бежала, в тапках, слышишь? В тапках по улице. А она ведь чистюля, у неё всегда надо было, чтобы всё как у людей.

— А потом?

— Потом кричали. Она кричала. «И ты тоже? И ты как он?» Я ещё думала — как кто, как Сашка, что ли? А потом тихо стало. Долго тихо. А потом… — Зина машет рукой, и глаза у неё становятся мокрыми. — А потом во дворе закричали.

Я сжимаю чашку так, что обжигаю пальцы. И даже не чувствую.

— А билет? Билет нашли?

— Да кто ж его искал. Сказали — сам. Из-за девки. Из-за тебя, значит. Света на похоронах так всем и говорила. А я… — она оглядывается на стену, будто та до сих пор может подслушать, и переходит на шёпот. — А я думала: чего это он с билетом в кармане из окна-то? Деньги же плачены. Но кто ж меня, старую дуру, слушать станет.

В кассах вокзала надо мной почти смеются. Билет шестилетней давности? Девушка, у нас компьютеры три раза меняли.

На второй день я прихожу с коробкой конфет и самой обаятельной из своих улыбок. Играю роль из сериала про следователя, и от этого самой себе смешно. Но кассирша Валя, которая сидит в своём окошке двадцать лет, узнаёт во мне Дояркину, ахает и показывает на соседку весь мой выпускной спектакль в лицах.

Рыжего парня она помнит. Ещё бы. Через день после того, как его хоронили, его мать пришла сдавать билет.

Чтобы его там не ждали.

А я ждала. Только не знала об этом.

Из вокзала я выхожу на ватных ногах. Сажусь на лавку у перрона, там, где шесть лет назад меня провожала мама и не провожал Рома. Он тогда не пришёл, и я думала, что обиделся. А если его просто не пустили?

Мысль приходит медленно, как холод сквозь подошвы.

Ромка с билетом в кармане. Мать бежит за ним с вокзала в тапках. Крики за стеной. «И ты тоже? И ты как он?» Долгая тишина. А потом билет, чистенький, даже не помятый, возвращается в кассу, чтобы его там не ждали.

Что она сделала, тётя Света?

Меня начинает трясти. Я обхватываю себя руками и смотрю на рельсы, пока они не начинают расплываться.

Нет. Нет, нет, нет. Я придумываю. Я актриса, у меня больное воображение, я всю жизнь ищу в людях подтекст, которого там нет. Она мать. Она потеряла сына. Люди в горе делают странные вещи: трут полы, сдают билеты, кричат на чужих девушек посреди улицы. Это не значит…

А если значит?

Тогда что? Пойти в полицию? С чем? С рассказом соседки, которая всю жизнь подслушивает через стену? С кассиршей, которая помнит что-то шестилетней давности? Меня поднимут на смех. А потом об этом узнает Саша.

Я представляю его лицо. Как оно каменеет. Как он смотрит на меня тем самым взглядом, сквозь сигаретный дым, у служебного входа. «Хочу, чтобы ты сдохла». Он и так считает, что я убила его брата. А теперь я приду и скажу, что это сделала его мать?

Он мне не поверит. Никто мне не поверит.

Это не моё дело. Не моя семья. Я и так достаточно натворила.

Я встаю с лавки и ухожу с вокзала, не оглядываясь.

Глава 32.

Утром я иду в дом культуры. Хочу просто посидеть у Марины Павловны, выпить чаю, послушать, как за стеной дети разучивают стихи. Хоть немного побыть там, где мне было хорошо.

Ещё с угла я слышу рёв моторов.

У крыльца стоят машины. Два грузовика, автокран и огромный жёлтый экскаватор с ковшом, задранным к небу, как кулак. Рабочие в оранжевых жилетах натягивают вокруг здания сетку ограждения. Кто-то уже снимает с фасада старую вывеску. «Дом культуры» лежит на асфальте буква за буквой.

На ступеньках сидит Марина Павловна. Прямо на холодном камне, в пальто нараспашку, без шапки. Вокруг неё стопкой сложены коробки: дипломы, кубки, фотографии в рамках. Она прижимает к груди одну из них и плачет. Тихо, беззвучно, как плачут люди, у которых уже нет сил плакать громко.

— Завтра, Алюша, — говорит она, когда я опускаюсь рядом. — Завтра утром. Нам даже вещи вынести дали один день.

— Как завтра? Мне сказали…

Мне сказали, что всё решено. Он сказал. «Я уже обо всём договорился».

Я достаю телефон и набираю Сашу. Гудки. Длинные, равнодушные. Ещё раз. Гудки. Ещё. «Абонент не отвечает или временно недоступен».