— Какой болван… Хочешь, я ему позвоню?!

— Нет, нет, — испуганно лепечу я. — Я правда хочу развод. Я поняла, что больше не хочу ни под кого подстраиваться.

— Ну не знаю…

— Лид, а у тебя есть знакомые юристы? Мне бы поговорить с кем-нибудь.

— Юристы… Дай подумать, — замолкает она, шуршит бумагами. — О, нашла. Герман Егорович. Отличный спец, правда, берет немало.

— Мне подходит. Скидывай контакты. Я обращусь к нему.

— Ну хорошо. Но ты подумай.

— Лид, меня не было неделю, а он нашел мне замену и отправился с ней на гастроли. Что тут еще думать?

— Ну смотри. Но мне кажется, ты торопишься. Просто на эмоциях и гормонах.

— Все возможно, но ты знаешь, я своих решений не меняю.

Когда Лида отключается, я тут же получаю данные этого юриста и звоню ему, чтобы попросить о встрече.

Этот манерный юрист готов принять меня через неделю, ну что ж…

— Через неделю, отлично. Запишите мое имя?

— Ну что вы, дорогая, этим занимается мой секретарь… Сейчас я скажу, чтобы она вам перезвонила.

— Нет, я настаиваю, чтобы записали вы. Лисовская Алла Леонидовна. Записали, тогда жду звонка.

Он может и не знать ведущую актрису города, но, судя по голосу и словарному запасу, он частый гость в городских театрах.

— Алла Леонидовна, что же вы сразу не сказали, что это вы… Боже, знайте, лучше вас Каренину не удалось сыграть никому. Видел вашу замену… Смешно….

— Дорогой Герман Егорович, быть может, вы за ужином выскажете мне ваше восхищение, а заодно выслушаете меня?

— Ну конечно, конечно… Галя, отмените все встречи. Сегодня ко мне в руки упала звезда.

Я невольно смеюсь. Но все-таки искреннее восхищение мужчины позволяет женщине почувствовать себя красивой. А лёгкий флирт как макияж делает кожу ярче и заставляет глаза блестеть.

На ужин я стараюсь одеться как нельзя лучше. Элегантно, но не вульгарно. Идеально подойдёт платье в пол глубокого зелёного оттенка с очень скромным воротником, но широкими рукавами. На голове я заплетаю небрежную косу. Ну настоящая девочка первокурсница. На миг замираю, смотря на свой живот, еще очень плоский. Но совсем скоро он будет круглым. Он будет наполнен малышом, который стал смыслом моей жизни.

— Боже, Алла Леонидовна, — Герман Егорович почти насильно хватает обе мои руки и целует тыльную сторону ладони. — Я несколько раз присылал вам цветы. Но, думаю, карточки вы даже не читаете.

— Тогда у меня бы не осталось времени ни на что другое.

— Ну конечно, конечно… Алла, прошу, садитесь. Я взял на себя смелость заказать вам аперитив. Вино. Красное. Сухое? Угадал?

— Угадали, Герман Егорович. Но я пока не пью. Так что гранатовый сок вполне заменит вино.

— Ну что ж, может быть, это даже и хорошо. Мне тоже нужна трезвая голова. Давайте закажем, и вы расскажете мне о своих сложностях. Хотя какие сложности могут быть у столь знаменитой актрисы.

— Хватает, на самом деле, — прячусь за меню, делая вид, что изучаю его, хотя на самом деле где-то в области пупка взрастает тревога, а по спине бегут колючие мурашки. Кровь стынет, а сердце бешено стучит. Вот такой вот физиологический парадокс. А всё потому, что я чувствую на себе пристальное, злое внимание. Нутром догадываюсь, кто может за мной наблюдать. Остаётся понять, случайно ли или специально. Остаётся понять, как оставаться равнодушной.

— Алла?

— Я буду стейк из лосося и овощной салат.

— Любите морепродукты?

— Виновна, — откладываю меню и улыбаюсь юристу, замечая за его спиной пристальный, обжигающий взгляд. И я только сейчас понимаю, что не оправдала его ожиданий, потому что вряд ли выгляжу сейчас умирающей. Наоборот. Сегодня я только начинаю жить….

Глава 21.

— Итак, Алла, что же заставило молодую, красивую и успешную актрису обратиться к юристу? Хотите застраховать своё тело? Или своё лицо?

— А можно? А то на сцене всякое может случиться, — смеюсь я, отпивая гранатовый сок.

— Можно. Вам можно все, моя дорогая.

— Я хочу понять, что мне останется после развода с мужем, — убираю с лица улыбку.

Юрист давится вином, потом вытирает рот салфеткой. — И я готова быть очень щедрой, если вы поможете мне… забрать театр.

— Вижу, вы настроены очень серьёзно. Ну что ж… Завтра с утра или в обед мы встретимся у меня в офисе, чтобы расписать план действий.

— Муж уверяет, что я ни на что не имею права. Если честно, меня немного беспокоит это. Я готова отдать ему квартиру, но театр хочу оставить себе.

— Тут будет сложно, Алла. При разводе любое имущество делится пополам. Любое, полученное в браке имущество.

— Любым путём.

— Любым. Так что насчёт театра придётся договариваться мирно или войной. Или выплачивать ему половину стоимости театра, а это, полагаю, очень большие деньги, которых у вас нет.

Я резко встаю. Мои наполеоновские планы буквально разлетаются в пыль, и я не понимаю, как в этом случае быть.

— Алла, сядьте. Расскажите мне, как вы получили театр. Он ведь принадлежал городу, я полагаю.

Я мельком замечаю на себе внимательный взгляд Бауэра. Лучше не показывать ему и юристу своего волнения, хотя все тело горит от страха, что я могу остаться ни с чем. Или получить мизерную компенсацию, которая растянется на годы. А согласится ли Глеб на подобное?

— Нам его отдали за некую услугу, которую я не хотела бы упоминать.

— А этот договор у вас с собой?

— Верно… Достать?

— Завтра в офисе я спокойно его почитаю. Мы можем растянуть выплату компенсации на несколько лет. Но ваш супруг должен с этим согласиться. Возможно… у вас будут рычаги давления на него. К сожалению, в таких делах без определенного рода жестокости не обойтись. Понимаете меня?

— Вполне. Я оставлю вас на несколько минут, мне нужно припудрить носик.

Я выхожу из-за стола, чувствуя себя дико уставшей. Даже постаревшей на десяток лет. Захожу в туалет и долго стою у зеркала, пытаясь справиться с панической атакой. Наверное, я надеялась, что все будет несколько проще. И совершенно не подумала о том, как глубоко могу в этом всем увязнуть. Судебные тяжбы порой могут длиться годами, это привлечёт много внимания ко мне, к театру. А если Глеб захочет рассказать о том, какую услугу я оказала его прошлому владельцу? Найдёт свидетелей?

Красивое лицо в отражении уже не так сильно радует, скорее раздражает. Но и жить в образе терпилы я не готова. Я не хочу, чтобы мой ребенок думал, что это нормально. Нормально терпеть унижения… Да и не смогу я его оставить, если решу остаться с Глебом. А значит, война.

Подправляю помаду, когда дверь туалета открывается, впуская крупную фигуру совсем не женщины. Я замечаю в зеркале Бауэра, который закрывает двери на щеколду.

Сейчас я совершенно не в том настроении, чтобы играть в вежливость и радушность. Этот человек разрушил мою жизнь из-за мнимого желания отомстить за брата, которого он толком и не знал.

— И что тебе нужно от юриста? Ищешь нового спонсора?

— А вы сюда пришли, чтобы обвинить меня в проституции или наконец совершить мужской поступок?

— Ты что за чушь несёшь, сука, — шагает он ко мне, а я поворачиваюсь к нему лицом, поднимаю голову, упираясь задницей в каменную столешницу с раковинами.

— Вы же за брата хотите отомстить? Так давайте, убейте меня. Только своими руками. Потому что я никогда в жизни не покончу с собой, да и Глеб не настолько меня любит, чтобы убивать. А вы… Вы любили брата? Настолько любили, чтобы убить ту, что стала причиной его смерти.

— Ты нарываешься, Лисовская. Я ведь реально тебя придушу, и мир станет намного чище, — обхватывает он мою шею, чуть сжимает пальцами, но вместо того, чтобы сдавить, поглаживает вену, что бьётся раненой птичкой.

— А может быть, ты не меня ненавидишь? А самого себя? За то, что тебя не было рядом, когда он умирал? Тебя не было рядом, когда ты мог ему помочь… ты правильно считаешь, я просто шлюха, каких в жизни мужчины может быть множество, а вот брат у Ромы был только один. Он звал тебя, а ты не пришёл. Может быть, он даже ждал твоей помощи, но ты был слишком занят, шагая по тем самым головам, которые приписывал мне.