Бауэр не поворачивается. Только плечи напрягаются под тканью пиджака.

— Ерунда. Он, как ты уехала, сразу в депрессию впал и никуда не ходил.

Слишком быстро. Слишком гладко. Так отвечают выученный текст, а не то, что помнят сами.

— Это тётя Света тебе сказала?

Вот теперь он оборачивается. Медленно. Солнце уходит за облако, и я наконец вижу его лицо. Тёмные глаза сужаются, как у зверя, который почуял чужой запах на своей территории.

— Алла. Ты что-то хочешь мне сказать? Говори прямо. А нет, так вали отсюда.

Я молчу. Что я могу сказать? Что соседка слышала крики за стеной? Что его мать бежала за сыном в тапках? Он и слушать не станет.

Бауэр отворачивается. Достаёт из пакета бутылку водки, две гранёные рюмки и банку огурцов. Ставит всё это на низкую скамеечку у оградки, аккуратно, по-хозяйски. Свинчивает крышку одним движением. Наливает.

Две рюмки. Для себя и для брата.

Я уже шагаю назад, когда он кивает на этот маленький поминальный стол.

— Выпьешь со мной?

Это так неожиданно, что я теряюсь. Он не смотрит на меня. Смотрит на рюмки. И голос у него вдруг становится другим. Без угрозы. Почти человеческим.

— Мне нельзя, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Но могу постоять рядом.

И тут же прикусываю язык. До боли, до металлического привкуса во рту.

Дура. Какая же ты дура, Лисовская.

Я отступаю ещё на шаг, ещё, стараясь не смотреть на него. Может, он не заметит. Не расслышит. Не придаст значения. Мало ли почему женщине нельзя пить. Антибиотики. Давление. Диета.

— Стоять.

Одно слово. Негромкое. Но я замираю, как вкопанная.

Он опрокидывает в себя рюмку, не морщась. Вторую ставит на гранитную плиту, прямо под фотографией Ромы. Аккуратно, ровно по центру. Потом медленно поворачивается ко мне всем корпусом.

Блин. Блин, блин, блин.

— Почему тебе нельзя?

Взгляд у него теперь совсем другой. Цепкий. Внимательный. Как будто он перебирает в голове какие-то карточки и складывает их в одну колоду.

— И вино ты пить перестала. — Шаг ко мне. — В поезде гранатовый сок. В ресторане гранатовый сок. — Ещё шаг. — И на развод подала.

Блииин…

Он смотрит на мой живот. Всего секунду. Но мне кажется, что его взгляд проходит насквозь, через платье, через кожу, прямо туда, где в темноте бьётся маленькое сердце размером с рисовое зёрнышко.

Если он поймёт… Если хотя бы допустит… Он же лично отвезёт меня в клинику. Ему не нужен ребёнок от женщины, которую он ненавидит. Ему не нужно ничего, что напоминало бы о той ночи.

— Мне пора, — бросаю я, разворачиваюсь на каблуках и почти бегу.

— А ну иди сюда, Лисовская!

Тропинка петляет между оградками. Кресты, звёзды, чужие имена и даты мелькают по бокам. Каблуки вязнут в земле, ветки цепляются за юбку. Я не оглядываюсь. Слышу за спиной тяжёлые шаги, сбившееся дыхание, хруст веток под его ботинками.

— Стой, сказал! Хуже будет!

Ворота. Я вылетаю за ограду кладбища, на поросший травой пригорок, и уже вижу внизу дорогу, остановку, спасение…

Он настигает меня в два прыжка.

Хватает за руку, рывком разворачивает, и мы вместе падаем на траву. Земля уходит из-под ног, мир переворачивается: небо, трава, его плечо, снова небо. Мы катимся с пригорка, сминая сухие стебли, и останавливаемся только внизу, под старыми берёзами, у самой кромки леса.

Он нависает надо мной. Тяжело дышит. Волосы растрепались, на щеке ссадина от ветки. Колено вдавливается в траву между моими ногами, удерживая, не давая вырваться.

— Что ты там говорила? — хрипит он.

И молчит. Ждёт ответа. А я смотрю на него снизу вверх и понимаю: сейчас спросит прямо. И я не смогу соврать. Не под этим взглядом. Не так близко.

У меня два выхода. Соврать и провалиться. Или отвлечь его. Тем, что интересует его гораздо сильнее, чем моя матка и её содержимое.

Его взгляд скользит по моему лицу. По губам. По шее, где бешено колотится пульс. Ниже, к вырезу платья, сбившемуся после падения.

— Красивая ты сука, Алла, — выдыхает он почти с ненавистью. Будто это я в чём-то виновата.

Я не думаю. Если начну думать, то струшу.

Обнимаю его за голову и сама прижимаюсь к его губам. Твёрдым, жёстким, обветренным, с привкусом водки. Целую так, как не целовала никого и никогда: отчаянно, жадно, будто от этого зависит моя жизнь.

А может, и зависит.

Секунду он не двигается. Словно не верит.

А потом будто просыпается ото сна и с низким рыком бросается задирать мою юбку.

Глава 27.

Только вот отдаваться в мои планы не входит.

Отвлечь поцелуем, перевернуть на спину этого здоровяка, а потом просто рвануть от него как можно дальше.

Но все оказалось не так просто. Александр не собирался сдавать позиции, ни на мгновение не отдавая пальму первенства, продолжая плотно вжимать меня в землю, сминая траву. Господи…

Нахлынувшие ощущения парализуют.

Не шевелюсь, слабо надеясь, что он вспомнит, где мы и кто мы, и встанет. Отойдёт. Снова крикнет, как ненавидит.

Но вместо этого окунаться в слабость начинаю я сама.

Пьянящий мужской запах мешается с ярким ароматом смятой травы.

Во время падения моя юбка задралась выше колен.

Теперь его колено оказалось между моими ногами.

Я остро чувствую все несовершенства ткани его брюк, что царапают нежную кожу, ещё больше будоража тело.

И надо бы уже заканчивать это безумие, но чем больше мы целуемся, тем сильнее возбуждение накатывает волной, затмевая разум.

— Сдохнуть, как хочется тебя трахнуть, — бормочет он, поднимая голову и тут же принимаясь вылизывать мою шею, словно зверь перед тем, как надкусить добычу.

Судорожно сглатываю, пытаясь шевелить губами, но получается лишь часто дышать, издавая неприличные стоны.

Бешеное желание отдаться мучает всегда, как только мы видимся, независимо от слов и действий.

Это просто факт, с которым пора смириться, пожалуй: я не могу ему сопротивляться.

Отчаянно упираюсь руками в его грудь в последней жалкой попытке остановиться, но в следующую секунду чувствую под своими ладонями его тугие соски.

Мои давно ноют и горят в жадном ожидании.

Бауэр замирает, нависая, поставив руку рядом с головой и разглядывая меня с головы до груди.

Желание изводит, как и эта тишина, нарушаемая лишь шумом листьев и тяжёлым дыханием.

И сдаться хочется гораздо сильнее, чем убежать.

Слиться с ним, с природой в этом странном, почти волшебном моменте. Ведь что может быть естественнее, чем совокупление двух животных на природе?

Темные зрачки Бауэра расширяются, словно он читает мои мысли.

А я уже не могу остановиться, прийти в себя, стать человеком.

Вместо этого медленно вожу ладонями по мощным мышцам груди, время от времени возвращаясь к напрягшимся маленьким соскам.

Уже не владею собой, хочу его…

Прямо сейчас.

И это взаимно, иначе моя рубашка не слетела бы так быстро, лифчик не опустился бы вниз, позволяя груди ощутить на себе лёгкость ветерка, тяжесть дыхания, влажность языка.

— О Боже, еще…

Александр и не пытается закончить, он только начал.

Терзает, лижет, сосет, так смачно причмокивая, словно пытается меня съесть.

Мощная волна возбуждения рубит собой любые попытки думать. Остаются лишь инстинкты.

Теперь желание поднимается внутри с такой силой, что уже невозможно ему сопротивляться.

Губы Александра вернулись к моим, прилипая надолго.

Мне остаётся только отвечать на его грубые поцелуи, плотно прижимаясь всем телом, пока промежность неприлично трётся о его бедро.

Рубашку я уже сама с него стаскиваю.

Наконец чувствую под своими руками жаркую и скользкую от пота кожу, жёсткие курчавые волосы.

Во всём теле пульсирует кровь, но скапливается в одном месте, которое требует внимания, увлажняясь и горя.

Александр обхватывает руками мою грудь, принимается грубо мять, приказывая: